Читаем Восьмой день недели полностью

Когда Николай Николаевич вышел из операторской, тихо притворив дверь, Виктор сел в крутящееся кресло, снял трубку внутреннего телефона, принялся обзванивать посты. Дежурные инженеры, операторы, руководители смен будто сговорились, отвечали преувеличенно бодрыми голосами, даже позволяли себе шутить во время доклада. По настроению людей Виктор понял: на технологической линии — полный порядок. Облегченно вздохнув, взял с маленького столика, приткнувшегося сбоку пульта управления печью, чашечку остывшего кофе. Вспомнив главного специалиста, стал раздумывать над его словами: «Пошутил под настроение или впрямь предложил место в институте?»

Тонко зазуммерил телефон диспетчера цеха. Виктор снял трубку:

— Пост номер один! Стекольников у аппарата!

— Виктор Константинович, докладываю: на первом участке люди видели Пелагею Федоровну.

— Что вы сказали? — почему-то испугался Виктор. — Это — точно?

— Абсолютно. Хотела пройти к первой печи, я не разрешил… вокруг столько народа.

— Кто ее в цех пропустил? — в голосе заместителя начальника цеха диспетчер уловил угрожающие нотки, поспешил оправдаться:

— У Пелагеи Федоровны — пропуск с красной полосой, постоянный, почетный.

— Ах, да! Где она сейчас? Пожалуйста, выясните поточнее. — Виктор слышал: диспетчер переговаривается с кем-то по другому телефону, потом доложил:

— Возле третьего загрузчика.

— Одна?

— С ней подручный Тамайка.

— Спасибо! Я сейчас буду. — Виктор жестом подозвал начальника смены. — Саша, веди варку. Скоро вернусь. — Вышел из кабины пультовой, перепрыгивая через ступени, досадуя на прабабушку, помчался в загрузочное отделение…

* * *

А произошло вот что. Пелагея сидела на крыльце, задумчиво поглядывала в сторону завода, перебирала сухой пучок трав, найденных в чулане. Раньше, бывало, перед пуском новой печи обязательно бросали эти травы прямо в огонь, а нынче… Она прекрасно знала, какой сегодня торжественный день, знала, что именно ее правнук именинник — его печь пускают, и оттого тоска еще злее донимала старую женщину. Виктор убежал чуть свет, ничего не объяснив, а она боялась проспать, ждала почти всю ночь его короткого рассказа.

Ночью прошел дождь. Солнце уже вовсю пригревало мокрую землю, и от нее струился синеватый парок. Березки успели приодеться в крохотные зеленые листочки, издали казались ей нарядно одетыми самодеятельными артистами, что распевали в клубе старинные фабричные песни Подмосковья. Не заметила Пелагея, когда из-за поворота вынырнул заводской автобус, притормозил возле ее дома. Знакомые ребята-стекловары шумно выскочили из автобуса, подбежали к ней.

— А ну, живо собирайся, тетка Пелагея. Айда с нами в цех! Сегодня новую печь пускают.

Она, конечно, и не предполагала ехать на завод, давным-давно мысленно попрощалась со своим стекольным. Услышав слова ребят, замахала руками: «Куда мне, по дому-то еле ползаю!» Но парни, смеясь, балагуря, подхватили ее на руки, понесли к машине: «Сам Николай Николаевич приказал, без Огневицы не возвращайтесь. Разве «батю» ослушаешься!»

…В стекольном Пелагею встретили радостными возгласами. Пожилой вахтер, не спросив пропуска, даже честь ей отдал. У входа ее поджидал Тамайка. Подбежав к ней, держа каску за ремешок, подхватил Пелагею под руку, повел осторожно вдоль загрузочной линии. И, странное дело, войдя в помещение стекольного корпуса, глотнув горьковатого воздуха, она почувствовала себя лучше — одышка прекратилась, боль в ногах притупилась. Старая и малый медленно шли по пролету, и кто бы ни встречал Огневицу и Тамайку, обязательно говорил им какие-нибудь хорошие слова, от которых у Пелагеи теплело на сердце, кое-кто просто подмигивал по-дружески. Все здесь было свое, родное, близкое. Перед входом в печное отделение Пелагея приостановилась.

— Устала, тетка Пелагея? — участливо спросил Тамайка, заглядывая в лицо пожилой женщины. — Потерпи, однако, скоро придем. — Гордость распирала парнишку: все обращают на него внимание.

— Бок сильно заколол. И сердце, сердце захолонуло.

— Однако, это шибко плохо. Тамайка врача позовет, Лидию позовет. — Пелагея движением руки удержала Тамайку.

— Сердце мое, сынок, не от боли захолонуло, от последнего свидания. Глянь, печь-то больно красивая, а народищу сколько. Где же тут правнучек мой? Подойти бы поздравить. — А про себя с горечью подумала: «Минутки не нашел для родной крови. Сама прикатила… А может, впрямь так и нужно. Что делать старухе в новом-то корпусе. Под ногами только мельтешить. Сидела бы дома тихо, как мышь в подполе…» Тут же стала мысленно возражать сама себе: «Однако обидно, что запамятовал правнучек. Старуха я не простая — Огневицей люди кличут, стекольщицей. Хотя… что им, молодым, до нас, стариков, ни холодно им, ни жарко. А мы, к примеру, все тайности стекла знаем. И обжигалась, бывало, и трубку с жидким стеклом на ноги роняла, а как погнали фашистов из подмосковной земли, к печи заместо мужиков встала, приклеилась к живому делу намертво. Жидкое стекло оно такое — тело жжет, а душу лечит».