Читаем Восьмидесятый градус полностью

Надо написать про мою лекцию, которая прошла вечером восьмого февраля (в День российской науки, на минуточку). Настроения у людей были несколько декадентские: трещины, отсутствие перспектив работы, остаётся только ждать замерзания… На лекцию пришли почти все из науки и пара человек из команды – врач и электрик. Достаточно быстро у меня сел голос – я редко говорю в принципе, а уж так долго, около часа, совсем нечасто. Добрый геофизик-бард принёс мне бутылку минералки и походную чашку – я минералку не пью, но тут пришлось. Он спасала ненадолго, но хоть это было лучше, чем ничего. Я оценила свою способность организовать структуру – поделила всё на блоки, давала в конце каждого время на вопросы, кажется, это было удачно. Многое, правда, было непонятно, приходилось кое-как объяснять. Я закопалась, нужно было вылезти на поверхность, говорить очень простым языком. Был и языковой барьер: к моему удивлению, некоторые не знали английского, а у меня часть информации была на нём, но я переводила всё. Ближе к финальной части, когда я показывала наши данные и давала интерпретацию, активизировался зам, который всю экспедицию периодически напоминает, что он вообще-то и в геологии разбирается. Он был очень скептичен насчёт некоторых методов, приходилось пытаться его переубеждать – на самом деле это было некой игрой… Из-за его громких выступлений казалось, что все присутствующие солидарны, никто мне не верит, но я старалась не поддаваться этому ощущению, продолжала сиплым голосом вещать своё. В самом конце к нему присоединился начальник, у них была одна претензия на двоих: использовано мало источников, написанных советскими и российскими учёными. Об этом я долго думала перед сном. Зам говорил, это обидно: у наших столько данных, столько исследований, а ты используешь иностранную литературу. Я всё думала, что надо как-то донести до него, что учёный должен быть непредвзятым и смотреть на качество данных, а не на то, откуда они пришли. И у «наших» на самом деле мало данных по центральной Арктике, больше по шельфу, что говорил, например, биолог, поддерживая меня, но его как будто не слышали. Многие в конце подошли и поблагодарили, сказали, как им понравилось. Утром на следующий день одна из биологов тоже сказала, что было очень хорошо, и я выдохнула. Лекцию приняли положительно, но из-за скептических возгласов пары человек впечатление поначалу было другим.

Кажется, лекция поспособствовала некоторой моей социализации – теперь со многими учёными общаемся как бы на равных… Есть ощущение, что здесь нужно своими действиями доказывать, что ты достоин уважения. Но это, наверное, везде так.

Вчера был день-определённость – я его фанат! Во-первых, с утра получила письмо от коллеги, с которым я советовалась по научным вопросам. Среди прочего он написал, что статью мне надо выдать уже к ротации. То есть теперь на меня будет давить статья, беспечные времена закончились. На самом деле я анализировала весь материал по ходу экспедиции, как раз чтобы вставить в статью – и вот она пришла, но почему-то неожиданно. Уже прикинула, какие данные собираюсь вставить, какие выкинуть, и всё же для меня самое невыносимое – писать текст. С ужасом жду того, как я буду заставлять себя.

Во-вторых, человек сообщил мне новость: он едет сюда вместо меня, в институте наконец-то определились. Я уже была готова к этому, но всё равно не заметила, как стала прыгать по комнате – если уж не могу рационально рассудить, хорошо или плохо для меня какое-то событие, вот доказательство того, что меня это радует. Так что он бежит делать документы (их там миллион), а я начинаю представлять нашу встречу. Главное, теперь есть ясность: мы увидимся на борту совсем ненадолго, а потом настанет моя очередь его ждать. И жить он будет, скорее всего, в моей каюте. Меня по-прежнему пугает жизнь на суше в одиночестве, но главное – необходимость каждый день являться в институт с утра пораньше, всё ещё не придумала, что с этим делать.

Днём попросили поснимать спасение крышки от дыры – а я и сама собиралась. Это уже происходило, когда всё треснуло в прошлый раз, но я не засняла. Выглядит это так: А. героически спускается на свежие нагромождения льда в корме на страховке, продевает стропы в ручки крышки и поднимается на борт по лестнице, после чего крышку поднимают краном. Я снимала всё это, прячась, как обычно, на «балконе» на третьем этаже, но лучший кадр получился с другим гидрологом, когда он отцеплял стропы от крюка крана – кран остался качаться, как маятник, это завораживало, получился красивый длинный план. Не знаю, войдёт ли это в фильм, как и множество моих других кадров в стиле «я – В. Херцог», но хоть один удачный кадр за съёмку считаю успехом и радуюсь. Может, потом смонтирую что-то из своего материала, а то будет жалко, если пропадёт.