— В комнате было человек шесть, — заметил Фредерикс. — Боб сказал, что никто не выходил, но почему он так уверен в этом? Он был занят игрой и не считал присутствующих по головам.

— Итак, это одна из двух девушек, — заключил доктор Камерон, — Мэрилин Назарро или Бет Трейси.

— Не обязательно, — возразил я. — Это может быть и кто-то из тех остальных четверых.

— Но они жертвы. — Он рассматривал список, лежавший на его столе. — Разве нет? Да. Роуз и Молли — стол в столовой, Джордж Бартоломью — ось от кровати в кладовой, Дональд Уолберн — стремянка. — Он взглянул на меня. — Вы же не думаете, что один из них нанес увечье сам себе? Специально?

— Возможно, — сказал я.

— Чтобы отвлечь от себя внимание, вы это хотите сказать? — предположил Фредерикс.

— Это одна из возможных причин. Но не единственная. Послушайте, мы все время допускали, что мотив преступника лишен логики, но можем ли мы упускать возможность того, что злоумышленник решил, что ему самому следует стать одной из жертв?

— Это возможно, — сказал Фредерикс. — Но маловероятно.

— Все, здесь происходящее, маловероятно, но тем не менее оно происходит, — парировал я. — Я бы не стал ожидать чего-то вероятного в таком заведении. Это возможно, как и то, что один из несчастных случаев вовсе не был подстроен. Просто «попался, который кусался».

— Мы знаем, что стремянка была подпилена, — сказал доктор Камерон. — Я сам видел распил.

— Это исключает Уолберна, — признал я. — А что остальные? Джордж Бартоломью может быть преступником, а то, что его ударило осью — чистая случайность. Он мог полезть в кладовку за чем-нибудь, что ему было нужно для его ловушек. Или, например, тот стол в столовой просто развалился, хотя его никто не трогал.

— Вы говорите все менее и менее вероятные вещи, — рассердился Фредерикс.

— Я не хочу дважды допускать одну и ту же ошибку. Физические законы возможного сократили список подозреваемых до шести человек. Больше никто не мог подложить записку и пилу в мою комнату. Я не хочу исключать из списка никого из них на основе догадок и предположений, поскольку все, что у меня есть, — это те же догадки и предположения, из-за которых я с самого начала совершил ошибку. На этот раз, я уверен, у меня в списке есть преступник, и я не хочу, чтобы он снова ускользнул.

— Хорошо, — сказал Фредерикс, — я понимаю. Так что вы собираетесь делать? Снова обыскивать комнаты?

— Собственно говоря, да. Но на этот раз все будет проще: мне нужно лишь найти бумагу, такую же, как та, на которой были написаны записки. Мне придется за четверть часа осмотреть шесть комнат. Найду я бумагу или нет, я спущусь на занятие по групповой терапии, когда закончу обыск. Мы будем знать, что за одним столом с нами сидит преступник. С бумагой или без нее мы сделаем все, что сможем.

— Сделаем, что сможем? Например?

— Например, нам будет проще разговаривать с Йонкером, если мы сможем представить ему еще одно признание.

Глава 23

В столовой, когда я пришел пообедать, было почти пусто. Был занят только один стол. За ним сидели Джордж Бартоломью и Дональд Уолберн. Я подошел к ним и спросил:

— Не возражаете, если я присоединюсь к вам?

Бартоломью поднял голову, снова продемонстрировав заживающие, но все еще жутковатые шрамы на щеке и вокруг рта. Нанесенные самому себе по доброй воле? В это трудно было поверить.

— Ну конечно, — ответил он, — присаживайтесь.

Дональд Уолберн не сказал ни слова и даже отвел глаза от тарелки. Он ел суп с лапшой — медленно, размеренно и почти механически, но от него исходило ощущение чересчур полной осведомленности. Он напрягся из-за моего присутствия, и я физически почувствовал это напряжение, словно между нами выросла стена.