Читаем Восемь полностью

Последний кусочек мозаики со щелчком встал на свое место. Теперь я поняла, почему Ним рекомендовал меня, почему со мной хотел познакомиться Мордехай, почему Минни «избрала» меня. Вовсе не потому, что я была выдающейся личностью, не из-за моего дня рождения или ладони — хоть они и пытались меня заставить в это поверить. Но то, вокруг чего все крутилось, оказалось не оккультизмом, а наукой. А музыка и есть наука, причем наука более древняя, чем акустика, которой занимался Соларин, или физика, в которой специализировался Ним. Я знала это, потому что музыка была моей специализацией в колледже. Недаром Пифагор ставил музыку в один ряд с математикой и астрономией. Он считал, что звуковые волны омывают Вселенную и составляют все сущее, большое и малое. И он был не далек от истины.

— Это волны, — сказала я. — Они не дают молекуле распасться на части, они заставляют электрон смещаться с одной орбиты на другую, изменяя его валентность таким образом, что атом может вступить в химическую реакцию.

— Точно, — возбужденно сказала Минни. — Волны света и звука составляют Вселенную. Я знала, что не ошиблась в тебе. Ты уже на правильном пути.

Лицо ее разрумянилось, и она опять стала выглядеть моложе. И снова я подумала, какой же красивой, должно быть, была эта женщина всего несколько лет назад.

— Но то же самое можно сказать и о наших противниках, — добавила Минни. — Я говорила вам, что существуют три части формулы: доска, которая теперь в руках другой команды, покров, который перед вами, но ключ к формуле — фигуры.

— Я думала, они у вас, — встряла Лили.

— С того времени, как шахматы извлекли из земли, никому не удавалось собрать в своих руках больше фигур, чем мне. Двадцать фигур спрятаны в разных тайниках, где, как я надеялась, их не отыщут еще тысячу лет. Однако, судя по всему, я ошибалась. Раз уж русские почуяли, что у меня есть фигуры, белые силы тут же заподозрили, что несколько из них следует искать в Алжире, там, где я живу. К моему глубокому сожалению, они правы. Эль-Марад собирает силы. Я почти наверняка знаю, что ему удалось внедрить в мое окружение своих людей, так что, боюсь, мне не вывезти фигуры из страны.

Так вот почему она сказала, что Эль-Марад не знает, кто я такая! Он выбрал меня эмиссаром, не подозревая, что я уже завербована другой командой. Однако у меня осталось еще много вопросов.

— Значит, ваши фигуры здесь, в Алжире? — спросила я. — А у кого остальные? У Эль-Марада? У русских?

— У них есть кое-что, но я не знаю, сколько точно, — сказала Минни. — Остальные разметало по миру после Французской революции, многие утеряны. Они могут быть где угодно — в Европе, на Дальнем Востоке или даже в Америке. Возможно, их никогда не найдут. Мне потребовалась целая жизнь, чтобы собрать те фигуры, которые у меня есть. Некоторые в безопасности в других странах, но из двадцати фигур восемь спрятаны здесь, в пустыне, — точнее, в горах Тассилин. Вы должны достать их и привезти ко мне, пока не поздно.

Ее лицо светилось от воодушевления, она схватила меня за руку.

— Не так быстро, — охладила я ее восторг. — Послушайте, Тассилин в тысяче с лишним миль отсюда. Лили нелегально попала в Алжир, у меня работа огромной срочности. Это не может подождать до тех пор, пока…

— Нет ничего важней того, о чем я говорю! — воскликнула она. — Если вы не заберете эти фигуры, они могут попасть в чужие руки. Трудно представить, каким станет мир. Ты что, не видишь, что можно получить из этой формулы?

Я видела. Есть еще один процесс, где используется трансмутация, — создание трансурановых элементов, то есть элементов, атомный вес которых больше, чем атомный вес урана.

— Вы думаете, что при помощи этой формулы кто-нибудь может состряпать плутоний? — предположила я.

Теперь я поняла, почему Ним все время повторял, что самая главная наука для физика-ядерщика — этика. И поняла тревогу Минни.

— Я нарисую вам карту, — продолжила она таким тоном, как будто все уже было решено. — Вы запомните ее, затем я ее уничтожу. Я хочу, чтобы у вас было еще кое-что. Это документ огромной важности и ценности.

Она вручила мне книгу в кожаном переплете, которую принесла вместе с покровом шахмат. Книжица была перевязана бечевкой, и, пока Минни рисовала карту, я нашарила в своей сумке маникюрные ножницы.

Книжка была маленькая, размером с толстый блокнот, и, без сомнения, очень старая. На обложке, сделанной из мягкой марокканской кожи, были видны знаки, нанесенные чем-то горячим, словно к коже приложили печать в виде восьмерки. Почему-то при виде этого клейма по спине у меня пробежал холодок. Я разрезала бечевку и открыла книгу.

Оказалось, что книга прошита вручную. Бумага прозрачная, как луковая кожура, однако мягкая, как шелк, и приятного, чуть желтоватого цвета. Вдобавок эта бумага была столь изумительно тонкой, что в книге было не меньше шестисот— семисот страниц, исписанных от руки.