А к слову будет замечено, когда Фаморы не шастают по чужим землям и не крушат своими кувалдами ни в чем не повинные жилища, они весьма умелые ремесленники, к тому же нахватавшиеся где-то тайной магической премудрости. В общем, судили-рядили, сошлись на том, что заезжий мастер сработает невиданный доселе королевский венец, который придется впору лишь тому, кому отроду судьбой начертано править островом. Чего уж тут мелочиться, размениваться на один только Уэльс – ваять так ваять! И Фамор расстарался на славу!

Соскреб серебра с лунной дорожки, собрал в жменю лучи звезд, что горят на майском небе, подбил получившуюся корону мехом солнечных зайчиков и вручил невиданную вещицу оторопевшим вождям – нате, меряйте!

Стоит ли удивляться, что всем без исключения королям Уэльса венец оказался велик и лишь юной Гвендалайн он оказался впору, хотя и голова-то у нее была не больше, чем у других. Фамор же тем временем сковал волну с волной, да и ушел по зыбкому мосту на родину за горизонт, пообещав никогда более не возвращаться.

Дальше все было как в сказке. Дочь озерной девы правила долго и счастливо, вожди были милы и послушны, народ благоденствовал. А когда пришла пора ей возвращаться к матери, вечно живущей в одном из валлийских озер, – велела повелительница острова надежно припрятать венец, говоря, что тому, кто его достоин, он сам себя откроет, как придет срок. Вроде бы венец Гвендалайн пришелся впору королю Артуру, но, прямо сказать, у знакомого мне сына Утера Пендрагона ничего подобного не было. Впрочем, кто его знает!

– Вот так, – завершила свой вдохновенный монолог Олуэн, – смех, идя рядом с мудростью, не порочит ее. Он открывает мудрости двери!

– Замечательно! – искренне восхитился я, вытирая пальцы о плат. – Но вот интересно, при чем тут могли быть Тюдоры?

– Не знаю! – удивилась сказительница. – Кажется, ни при чем. Если хотите, могу спросить у дядюшки Филадельфа. Ему все-все ведомо!

Я не успел ей ответить.

– Трапезничаете? – В комнату, подобно штормовой волне, выбивающей двери каюты, размашистым шагом ворвался Рейли. – Сударыня! И вы, – он указал на вытянувшихся во фрунт лакеев, – я прошу вас удалиться! Представьте себе, мессир, эти чертовы бурдюки с монетами – члены палаты общин – не желают утверждать ассигнования на постройку новых кораблей. Испанцы готовят флот, чтобы напасть на нас, а эти раздувшиеся толстосумы твердят мне о займах и льготах! Нет, я либо украшу их головами Лондонский мост, либо окончательно сойду с ума! Представляете, монсеньор, мне уже призраки начали чудиться!

– Это ничего! – попытался утешить я разъяренного демократическими перегибами лорда-протектора. – Я уже встречал здесь привидение Анны Болейн. Рейнар тоже…

– Да нет же! – резко отмахнулся Уолтер. – Только что я направлялся к вам и нос к носу столкнулся во дворе с человеком, которого в первый момент принял за того бенедиктинца. Помните, того, что крутился около вас в Реймсе?

– Брат Адриен? – Мои брови удивленно поползли вверх.

– Ну да! – Рейли жестко хлопнул ладонью по столу, заставляя несъеденные взбитые сливки покрыться винным потом. – Копыто дьявола! Это точно был он! – С этими словами разъяренный правитель королевства выскочил прочь из комнаты, оставляя меня в полнейшем недоумении.

Глава 12

Я удивленно воззрился на дверь, за которой только что скрылся подвижный, точно шарик под рукой крупье, Рейли.

– «Я че-то не уразумел». – Лис, терпеливо хранивший молчание во время рассказа о проделках Гвендалайн, поспешил напомнить о себе, точно о нем можно было забыть. – `А этот-то иезуит здесь откуда?»

– «Вероятно, из Франции. Откуда же ему еще взяться?!»

– «Это и ежу понятно! Но шо он тут делает?»

Вопрос был бы почти наивным, когда б не маленькая деталь. Лучше уж играть в стоматолога с Фамором, пытаясь выковырять у него из пасти волшебный камень, чем иезуиту объявляться в эти годы посреди Лондона. Жизнь католического священника в Британии, начиная с женитьбы Генриха VIII на Анне Болейн, была тяжела и безрадостна. Жизнь же иезуитов и вовсе являлась лишь очень краткой прелюдией к смерти.