Читаем Ворон полностью

Объем строфы и текста перевода. Строфа состоит из 7 стихов. Общий объем составляет 126 стихов (18 х 7).

Размер. 4-ст. ямб.

Звуковой строй. Рифма и рефрены. Схема рифмовки строфы — aabbcbc. Сквозные рифмы на -ук/-уг (5 строф) и -да (11 строф), как у Пальмина. Распределение мужских и женских рифм ММЖЖМЖМ. Внутренние рифмы отсутствуют.

Пять строф оканчиваются рефреном “Но — тихо было все вокруг”, одиннадцать строф — рефреном “Никогда”.

Перевод 13-го стиха: “Чуть слышный шорох в тишине…” — явная реминисценция из Пальмина (см. выше).

Трактовка сюжета. Символы. Переводчик трактует сюжет как клубок волшебно-сказочных мотивов, расцвеченных индивидуальной фантазией (“мне былью стала небылица” — 60-й стих). Известен интерес Кондратьева к песенному фольклору; основные жанры его оригинальной поэзии — песни, думы, былины, народные сказания. Не придерживаясь принципа соответствия оригиналу, переводчик много и неудачно импровизирует — дух подлинника ему явно чужд. В малой кульминации нет и тени древнего величавого Ворона; Ворон Кондратьева суетлив и деловит:

Если герой По внимательно наблюдает за перемещением птицы, фиксируя ее повадки, то герой Кондратьева читает ей мораль за неуместное вторжение: “Напрасно! Здесь тебе не рады, / Пернатый вестник старины!” (48-49). Вся идея произведения предстает, таким образом, поставленной с ног на голову: герой первым выносит приговор птице, причем делает это уже в VII строфе!

Разрушительный по своим последствиям метод “забегания вперед”, примененный за год до этого Оболенским, не отпугнул Кондратьева. Напротив — переводчик охотно использует приемы опережения, и VII строфа — не исключение. Так, в XII строфе герой По обращается к самому себе с вопросом о смысле, вложенном Вороном в слово “Nevermore”. В вопросе кондратьевского героя появляется отсутствующая у По подсказка вещий: «Какое вещее значенье / Таится в слове: “никогда”?» (83-84). Далее следует неожиданная развязка — риторический вопрос “Не смерть ли? Да?..” (85), разрушающий структуру многозначного символа “Nevermore”, а заодно пресекающий на корню попытку автора сделать Ворона “символом горестного и нескончаемого воспоминания” “лишь в самой последней строке самой последней строфы” (143-144). Расшифровка символа потребовала аргументации, и переводчик измышляет романтическую версию о Линор в духе русской романтической поэмы 20-30-х годов XIX в. (“Чернец” Козлова, “Войнаровский” Рылеева и др.) — эпигонский характер лексики, уложенной в традиционный “романтический” 4-ст. ямб, налицо (XIII):

Драматическое напряжение XVI строфы переводчик упраздняет слащавой псевдоромантической лексикой:

За кульминационным вопросом героя о посмертной встрече с возлюбленной просматривается уверенность героя в обретении им своего места в Раю. Тем самым искажается не только идея подлинника, но и внутренняя логика развития образа.

Тень американского Ворона отброшена на пол (XVIII), и это существенно (см. раздел “Форма стиха”). Тень кондратьевского Ворона отброшена на стену, и это в значительной мере ослабляет заключительный аккорд (кстати, переводчик проявляет полное равнодушие и к прообразу этого символа, опуская его во II строфе):

Спорным является и употребление слова дух вместо душа (англ. soul).

Ключевая метафора. Переводчик усиливает выражение, добавляя эпитет жадный (ср. у Пальмина кровожадный): “Покинь приют мой навсегда, / Из сердца вынув клюв свой жадный!” (117-118).