Читаем Ворон полностью

Раз в тоскливый час полночный я искал основы прочнойДля своих мечтаний — в дебрях философского труда.Истомлен пустой работой, я поник, сморен дремотой,Вдруг — негромко стукнул кто-то. Словно стукнул в дверь… Да, да!“Верно, гость, — пробормотал я, — гость стучится в дверь. Да, да!Гость пожаловал сюда”.Помню я ту ночь доныне, ночь декабрьской мглы и стыни, —Тлели головни в камине, вспыхивая иногда…Я с томленьем ждал рассвета; в книгах не было ответа,Чем тоска смирится эта об ушедшей навсегда,Что звалась Линор, теперь же — в сонме звездном навсегдаБезымянная звезда.Шорох шелковой портьеры напугал меня без меры:Смяла, сжала дух мой бедный страхов алчная орда.Но вселяет бодрость — слово. Встал я, повторяя снова:“Это гость, — так что ж такого, если гость пришел сюда?Постучали, — что ж такого? Гость пожаловал сюда.Запоздалый гость. Да, да!”Нет, бояться недостойно. И отчетливо, спокойно“Сэр, — сказал я, — или мэдем, я краснею от стыда:Так вы тихо постучали, — погружен в свои печали,Не расслышал я вначале. Рад, коль есть во мне нужда”.Распахнул я дверь: “Войдите, если есть во мне нужда.Милости прошу сюда”.Никого, лишь тьма ночная! Грозный ужас отгоняя,Я стоял; в мозгу сменялась странных мыслей череда.Тщетно из глухого мрака ждал я отклика иль знака.Я шепнул: “Линор!” — однако зов мой канул в никуда,Дальним эхом повторенный, зов мой канул в никуда.О Линор, моя звезда!Двери запер я надежно, но душа была тревожна.Вдруг еще раз постучали, явственнее, чем тогда.Я сказал: “Все ясно стало: ставни… Их порывом шквала,Видимо, с крючка сорвало, — поправимая беда.Ставни хлопают и только, — поправимая беда.Ветер пошутил — ну да!”Только я наружу глянул, как в окошко Ворон прянул,Древний Ворон — видно, прожил он несчетные года.Взмыл на книжный шкаф он плавно и расселся там державно,Не испытывая явно ни смущенья, ни стыда,Там стоявший бюст Минервы оседлал он без стыда,Словно так сидел всегда.Я не мог не удивиться: эта траурная птицаТак была невозмутима, так напыщенно-горда.Я сказал: “Признаться надо, облик твой не тешит взгляда;Может быть, веленьем ада занесло тебя сюда?Как ты звался там, откуда занесло тебя сюда?”Ворон каркнул: “Никогда!”Усмехнулся я… Вот ново: птица выкрикнула слово;Пусть в нем смысла и немного, попросту белиберда,Случай был как будто первый, — знаете ль иной пример вы,Чтоб на голову Минервы взгромоздилась без стыдаПтица или тварь другая и в лицо вам без стыдаВыкрикнула: “Никогда!”Произнесши это слово, черный Ворон замер снова,Как бы удовлетворенный завершением труда.Я шепнул: “Нет в мире этом той, с кем связан я обетом,Я один. И гость с рассветом улетит — бог весть куда,Он, как все мои надежды, улетит бог весть куда”.Ворон каркнул: “Никогда!”Изумил пришелец мрачный репликой меня удачной.Но ведь птицы повторяют, что твердят их господа.Я промолвил: «Твой хозяин, видно, горем был измаянИ ответ твой не случаен: в нем та, прежняя, беда.Может быть, его терзала неизбывная бедаИ твердил он: “Никогда!”»Кресло я придвинул ближе: был занятен гость бесстыжий,Страшный Ворон, что на свете жил несчетные года.И, дивясь его повадкам, предавался я догадкам, —Что таится в слове кратком, принесенном им сюда,Есть ли смысл потусторонний в принесенном им сюдаХриплом крике “Никогда!”?Я сидел, молчаньем скован, взглядом птицы околдован,Чудилась мне в этом взгляде негасимая вражда.Средь привычного уюта я покоился, но смутаВ мыслях властвовала люто… Все, все было, как всегда,Лишь ее, что вечерами в кресле нежилась всегда,Здесь не будет никогда!Вдруг незримый дым кадильный мозг окутал мой бессильный, —Что там — хоры серафимов или облаков гряда?Я вскричал: “Пойми, несчастный! Этот знак прямой и ясный —Указал Господь всевластный, что всему своя чреда:Потерпи, придет забвенье, ведь всему своя чреда”.Ворон каркнул: “Никогда!”“Птица ль ты, вещун постылый, иль слуга нечистой силы, —Молвил я, — заброшен бурей или дьяволом сюда?Отвечай: от мук спасенье обрету ли в некий день я,В душу хлынет ли забвенье, словно мертвая вода,И затянет рану сердца, словно мертвая вода?”Ворон каркнул: “Никогда!”“Птица ль ты, вещун постылый, иль слуга нечистой силы,Заклинаю небом, адом, часом Страшного суда, —Что ты видишь в днях грядущих: встречусь с ней я в райских кущахВ миг, когда среди живущих кончится моя страда?Встречусь ли, когда земная кончится моя страда?”Ворон каркнул: “Никогда!”Встал я: “Демон ты иль птица, но пора нам распроститься.Тварь бесстыдная и злая, состраданью ты чужда.Я тебя, пророка злого, своего лишаю крова,Пусть один я буду снова, — прочь, исчезни без следа!Вынь свой клюв из раны сердца, сгинь навеки без следа!”Ворон каркнул: “Никогда!”И, венчая шкаф мой книжный, неподвижный, неподвижный,С изваяния Минервы не слетая никуда,Восседает Ворон черный, несменяемый дозорный,Давит взор его упорный, давит, будто глыба льда.И мой дух оцепенелый из-под мертвой глыбы льдаНе восстанет никогда.
Перейти на страницу:

Все книги серии Литературные памятники

Похожие книги

Монады
Монады

«Монады» – один из пяти томов «неполного собрания сочинений» Дмитрия Александровича Пригова (1940–2007), ярчайшего представителя поэтического андеграунда 1970–1980-x и художественного лидера актуального искусства в 1990–2000-е, основоположника концептуализма в литературе, лауреата множества международных литературных премий. Не только поэт, романист, драматург, но и художник, акционист, теоретик искусства – Пригов не зря предпочитал ироническое самоопределение «деятель культуры». Охватывая творчество Пригова с середины 1970-х до его посмертно опубликованного романа «Катя китайская», том включает как уже классические тексты, так и новые публикации из оставшегося после смерти Пригова громадного архива.Некоторые произведения воспроизводятся с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

Дмитрий Александрович Пригов

Поэзия / Стихи и поэзия
Москва
Москва

«Москва» продолжает «неполное собрание сочинений» Дмитрия Александровича Пригова (1940–2007), начатое томом «Монады». В томе представлена наиболее полная подборка произведений Пригова, связанных с деконструкцией советских идеологических мифов. В него входят не только знаменитые циклы, объединенные образом Милицанера, но и «Исторические и героические песни», «Культурные песни», «Элегические песни», «Москва и москвичи», «Образ Рейгана в советской литературе», десять Азбук, «Совы» (советские тексты), пьеса «Я играю на гармошке», а также «Обращения к гражданам» – листовки, которые Пригов расклеивал на улицах Москвы в 1986—87 годах (и за которые он был арестован). Наряду с известными произведениями в том включены ранее не публиковавшиеся циклы, в том числе ранние (доконцептуалистские) стихотворения Пригова и целый ряд текстов, объединенных сюжетом прорастания стихов сквозь прозу жизни и прозы сквозь стихотворную ткань. Завершает том мемуарно-фантасмагорический роман «Живите в Москве».Некоторые произведения воспроизводятся с сохранением авторской орфографии и пунктуации. В ряде текстов используется ненормативная лексика.

Дмитрий Александрович Пригов

Поэзия