Отперла замок, втащила его за собой, зажгла свет. Длинный пустой коридор. Сбоку – дверь. Небольшая квадратная комната.

Hyp бросилась к окну, распахнула его настежь в комнате стояла страшная духота. Он повалился на кушетку и жалобно сказал:

– Я пришел еще в полночь. Ждал тебя, ждал, чуть не состарился…

Она сбросила с другой кушетки напротив гору каких-то тряпок и села.

– По правде говоря, я уже не надеялась, что ты придешь…

Их усталые взгляды встретились, и он улыбнулся, стараясь скрыть внутреннее равнодушие.

– Почему? Я же дал честное слово… Она слабо усмехнулась:

– Вчера в полиции меня совсем замучили. Все допытывались, где машина.

Он скинул пиджак и остался в грязной, пропотевшей рубашке.

– Решил ее бросить, хотя она мне и была еще нужна. Ее найдут и вернут владельцу. На то и власти, чтобы одних воров защищать от других.

– Что ты вчера натворил? – тревожно спросила она.

– Да ничего. В свое время узнаешь. Он поглядел в окно и глубоко вздохнул:

– По-моему, окно выходит на север? Хорошо здесь дышится…

– До самого Баб ан-Наср пустырь. Тут кладбище… Он улыбнулся:

– Так вот откуда свежий воздух…, С какой жадностью она на тебя смотрит. А тебе скучно и вместо того, чтобы утешить ее, ты думаешь о своем утешении. Возвращаясь к прерванному разговору, она спросила:

– Ты долго ждал?.. Так досадно получилось… Он испытующе поглядел на нее:

– Теперь я останусь у тебя надолго.

Она встрепенулась от радости:

– Хоть навсегда… Он мотнул головой в сторону окна:

– Вот именно, пока не поселюсь по соседству. Она не слышала, думая о чем-то своем.

– А дома о тебе не будут беспокоиться? Он поглядел на свои ботинки:

– У меня нет дома…

– Да нет, я говорю о твоей жене… О моем страдании. О безумии и пуле, истраченной понапрасну. Ждешь от меня унизительного признания. И увидишь, что теперь стало еще труднее проникнуть в душу, которая была закрыта для тебя прежде. Но какой смысл лгать, когда газеты обо всем уже раззвонили?

– Я же тебе сказал: у меня нет дома… Задумалась. Глаза заблестели от радости. А мне отвратительна твоя радость. И я вижу, что под глазами у тебя морщины.

– Развелся? Он с досадой махнул рукой.

– Еще давно, когда был в тюрьме… Слушай, давай не будем об этом…

– Дрянь! – злобно сказала она. – Таких, как ты, положено ждать, даже если они осуждены на вечную каторгу.

А ты – хитрая. Но таким, как я, не нужна жалость. Не смей меня жалеть. Пулю вот жалко – сгубила невинного человека…

– Ну, положим, я сам перед ней во многом виноват…

– Все равно она тебя не стоит. Вот это верно. И никакая другая женщина тоже. Но она полна жизни, а ты стоишь над пропастью. Слабое дуновение – и ты погаснешь. И я не испытываю к тебе ничего, кроме жалости.

– Меня никто не должен здесь видеть…

Она засмеялась, обрадованная, что наконец-то его заполучила.

– Я спрячу тебя так, что никто не найдет…– И вкрадчиво спросила: – А ты ничего не натворил?

Он презрительно дернул плечами.

– Я приготовлю тебе поесть.– Она встала.– У меня всего полно. А помнишь, как сухо ты со мной обращался раньше?

– Мне было не до любви.

Она бросила на него укоризненный взгляд:

– Разве есть на свете что-нибудь важнее любви? Я говорила себе: у него каменное сердце. И все-таки, когда тебя посадили, никто по тебе так не убивался, как я…

– Наверное, потому я к тебе и пришел. Она рассердилась:

– Да ты же встретил меня случайно!.. Небось даже забыл о моем существовании!

Он притворно нахмурился.

– Думаешь, мне некуда больше пойти?

Ей стало его жалко. Она подошла, погладила его по щеке и, извиняясь, сказала:

– «Дразнить зверей запрещается!» Я совсем об этом забыла. Как у тебя горит лицо! И все обросло щетиной… Что, если тебе принять холодный душ?

Он улыбнулся. Против душа он не возражал.

– Тогда марш в ванную! А я пока накрою на стол. Ужинать будем в спальне, там как-то уютней. И окно там тоже выходит на кладбище…

X

Могилы, могилы до самого горизонта… Надгробия словно руки, простертые к небесам в мольбе и страхе, хотя им-то уж, кажется, нечего бояться. Город молчании и истины. Перекресток, где сходятся все пути счастливцев и неудачников, убитых и убийц. Обитель, ставшая вечным приютом и для полицейских и для воров, в первый и последний раз мирно почивших рядом… Hyp безмятежно похрапывает и, видно, не проснется уже до утра. И в этой тюрьме я буду сидеть, пока обо мне не забудет полиция. Вопрос только в том, забудет ли она?.. Смерть это тоже измена, измена жизни, а могилы затем, чтобы оставшиеся в живых помнили об измене. Но я и так не забываю… Набавия, Илеш, Рауф… Впрочем, после того нелепого выстрела я и сам подобен. мертвецу. А ведь предстоит стрелять еще, и не один раз…

Позади раздался громкий зевок, почти стон. Он обернулся. Hyp сидела на постели – полуголая, встрепанная, растерянная. Увидела его, облегченно вздохнула:

– Мне приснилось, что тебя опять нет и я как безумная тебя жду…

– Это только во сне,– мрачно отозвался он,– а наяву все наоборот: ты уходишь, а я тебя жду.