Читаем Волшебники полностью

— Дом сожгли во время террора якобинцев, — объяснил Ожен, — поскольку мой двоюродный дед, от которого мадемуазель де Тартас унаследовала особняк, принадлежал к ярым роялистам. После революции он уехал в Испанию и не смог вернуться, пока на престол не взошел Карл Десятый. Тогда старик отреставрировал дом и умер в ужасно преклонном возрасте. Вот почему вся обстановка новая.

Старый испанский колдун, которому мадемуазель де Тартас оставила мебель и пожитки, провернул свою работу на совесть. Дом остался совершенно пустым — даже встроенные в стены шкафы и книжные полки вынули и унесли. Мы проходили комнату за комнатой и видели лишь окна, двери, паркетный пол и вычурные камины времен Ренессанса.

— Мне уже лучше, — заметил Фаржо. — Дом, может, и проклят, но таковым он не выглядит. На вид он просто образец респектабельности.

— Погоди, — посоветовал Ожен. — Это парадные комнаты, тетушка редко ими пользовалась, разве что на Вальпургиеву ночь. Поднимемся, и я покажу тебе настоящую mise en scene.[39]

На следующем этаже находились небольшие спальни с окнами во двор. Ожен уверял, что они очень плохи. Числом четыре, они выглядели вполне обыкновенными, как и залы внизу. Мимо них проходил коридор, он вел в боковое крыло, и в конце его мы увидели дверь. Она отличалась от всех предыдущих тем, что ее занавешивало зеленое сукно, местами проеденное молью. Ожен выбрал из своей связки один из ключей, отпер дверь и с некоторым затруднением распахнул; судя по виду, она была тяжелее сейфовой.

— Мы стоим, — возгласил Ожен, — на пороге ада. Эти комнаты были святая святых, если можно так выразиться, моей нечестивой тетушки. Я не сдавал их вместе с домом, а сохранил как диковинку. Жаль, что Торреведжа и их обчистил и оставил нам лишь стены, пол и потолок. Но и по ним можно судить о прежнем состоянии. Входите и трепещите.

Первая комната представляла собой что-то вроде передней: квадратная, со стенами футов двадцать длиной, без окон и с двумя дверьми — в одну из них мы вошли, а другая находилась в правой стене. Стены, полы и потолок покрывал черный, отполированный до блеска лак; отсвет наших ламп разбежался по нему тысячами алмазных искорок. Мне казалось, что я попал в огромную пустую китайскую шкатулку.

Через правую дверь мы вошли в другую комнату и там чуть не выронили от удивления фонари. Мы стояли в круглом, футов тридцать в диаметре, помещении со сводчатым потолком; темно-синие стены и потолок были усыпаны золотыми звездами, а от пола до потолка, изгибаясь по своду, тянулась нарисованная красным лаком фигура обнаженной женщины. Она стояла на коленях, причем согнутые ноги пролегали вдоль противоположных стен, голова касалась дверной притолоки, руки опускались по сторонам двери, через которую мы вошли, а непропорционально длинные предплечья, также прорисованные вдоль стен, доходили до стоп. Я в жизни своей не видел более уродливой, поразительной и одновременно устрашающей картины. Из пупка женщины свисал крупный белый предмет, как обязательное кольцо из «Тысячи и одной ночи». Пол также покрывал красный лак, и на нем во всю комнату была выложена полосами белой меди пентаграмма. В центре ее находился диск из черного камня, по форме напоминающий блюдце, с маленьким стоком посредине. Впечатление комната производила сокрушительное. Над стоящими в ней людьми склонялась огромная красная фигура; она не спускала с них пристального взгляда, где бы они ни находились. Дух в комнате стоял настолько угнетающий, что никто из нас не посмел заговорить.

Третья комната размером походила на приемную, только вместо черного лака ее полностью отделали медью; многие полосы покрылись зеленью, но все же ярко сияли в свете фонарей. Посредине комнаты стоял продолговатый порфировый алтарь, вытянутый к противоположной от двери стене, где за ним виднелся черный базальтовый пьедестал.

Эти три комнаты и составляли тетушкины покои. Даже при их полнейшей пустоте трудно было представить себе более странное обиталище. Возможно, они пришлись бы к месту где-нибудь в Египте или Индии, но здесь, в Париже, в особняке, каких много на улице Мсье-ле-Принс, они поражали воображение.

Вернувшись в общий коридор, Ожен запер кованую дверь, занавесил ее зеленым сукном, и мы все прошли в одну из фасадных комнат, где молча сели и уставились друг на друга.

— Чудесная особа, — вымолвил наконец Фаржо, — чудесная особа эта твоя тетушка, с милейшими вкусами. Могу только порадоваться, что нам не придется ночевать в ее комнатах.

— И что она там делала, как вы думаете? — поинтересовался Дюшен. — Я немного знаком с черным искусством, но в эти комнаты я больше ни ногой.