Читаем Волшебник полностью

Швейцарские газеты уже без тени иронии именовали Гитлера фюрером. Томас начал терять надежду на крах режима. Он понимал, что нацисты были не чета поэтам времен Баварской республики. Они были уличными бойцами, которые захватили власть в государстве, не утратив влияния на улицах. Они умудрялись быть одновременно правительством и оппозицией. Нацисты вечно искали врагов, в том числе внутренних. Не боялись дурной славы – напротив, стремились, чтобы о самых чудовищных их деяниях узнало как можно больше людей, желали внушить страх всем, даже сторонникам.

Поначалу Томас был потрясен тем, что его вышвырнули из построенного им помпезного и величественного дома, казавшегося таким незыблемым, и думал только о том, как бы найти местечко потише и там осесть. Однако, когда пришли его швейцарские документы, он ощутил беспокойство. Теперь Лугано казался ему остановкой в пути, временным пристанищем. Вне стен своего мюнхенского дома он ощущал страх. Бывали дни, когда, вспомнив о какой-нибудь книге, он мог с точностью сказать, где именно в его кабинете ее искать. Невозможность снять книгу с полки наполняла его печалью, а порой ужасом. Впрочем, жить в Швейцарии, прислушиваться к забавному диалекту, пролистывать местные газеты было легко и приятно, эдакое безобидное приключение.

Решение перебраться на юг Франции могло показаться причудой. Однако, когда оно было принято, ни он, ни Катя не пытались искать оправданий. Их просто не было. Про себя Томас улыбался, понимая, что, с тех пор как они ощутили потребность в переменах, переезд был предрешен. Тем, кто спрашивал, Томас отвечал, что на юге Франции, где живут многие немецкие эмигранты, ему будет удобнее. Они переехали сначала в Бандоль, а затем, по примеру других литераторов, обосновались в Санари-сюр-Мер, где сняли большой дом.

В Лугано и Арозе у Томаса был доступ к немецким газетам. В Санари приходилось довольствоваться слухами, зато процветали раздоры и интриги. Большинство эмигрантов с самого утра собирались в кафе. Евреев заботила судьба оставшихся в Германии соплеменников, жизнь которых с каждым днем становилась опаснее. Социал-демократы терпеть не могли коммунистов, те отвечали им ненавистью. Бертольт Брехт слыл смутьяном, который перемещался между кафе, всюду неся раздор. Томаса удивило, что Эрнст Толлер тоже в Санари и что к его мнению прислушиваются. Другие приезжали и уезжали, включая Генриха, который обосновался в Ницце, где вел колонку по-французски в одной из местных газет, резко критикуя Гитлера и его режим.

Томасу не составило труда вернуться к привычной утренней рутине, но после обеда его неудержимо тянуло в центр, проверить, нет ли новых иностранных газет, выпить в кафе позднюю чашку кофе. Он чувствовал себя уверенно за еврейскими и социал-демократическими столиками, однако избегал коммунистов.

Однажды вечером, сидя за столиком в одиночестве, Томас заметил, что за ним наблюдает группа молодых людей, говоривших по-немецки. Когда один из них подошел и пригласил присоединиться к компании, Томас улыбнулся, встал и приветствовал каждого. Впрочем, он заметил, что его появление пришлось не по нраву парочке узколицых юношей. О чем бы те ни говорили до его прихода, сейчас они замолчали. Томасу показалось, что тот, кто его пригласил, хотел что-то сказать, но в последнюю минуту передумал.

– Вы поэт? – спросил Томас.

– Нет. Иногда набросаю пару строк, но после зачеркиваю. Я даже не храню черновиков.

– Тогда чем вы занимаетесь?

Томасу показалось, что в его тоне прозвучало осуждение.

– Жалею себя, – ответил молодой человек.

Один из юношей рассмеялся.

– Он не любит Германию, – сказал он, – но Францию ненавидит еще сильнее.

– Вы все еще владеете вашим большим домом в Мюнхене? – спросил один из узколицых.

– Думаю, его конфисковали, – ответил Томас.

– Во времена Баварской республики мне было поручено за вами следить.

Томас был потрясен.

– Не удивляйтесь. Мне тогда было шестнадцать, и я не вызывал подозрений. Я наблюдал за теми, кто входит и выходит, и передавал сведения.

– Почему?

– Потому что вы написали все эти книги, – ответил второй и ухмыльнулся.

– Вас могли застрелить, – продолжил первый юноша.

– Это создало бы мне репутацию, – заметил Томас.

– Вас спас Толлер.

– Я знаю.

– А теперь он еле сводит концы с концами, а вы с вашим семейством занимаете огромный дом. Но долго это не продлится.

– Когда придет Гитлер?

– Вы меня поняли, – ответил первый.

Томас поклялся избегать кафе, но не мог же он отклонять все приглашения от товарищей-эмигрантов. Впрочем, даже самые активные по-настоящему оживлялись только тогда, когда речь заходила об их собственных нуждах вроде потери собственности или проблем с визой. Глядя на них, Томас видел, что они уже проиграли, страдая от хворей, настоящих и мнимых, маясь в ожидании новостей или денег, а их пиджаки становились все обтрепаннее.

Томас решил от них отдалиться, заметив, что медленно, но верно становится таким же. Как и они, он жил новостями, и от газетного заголовка зависело, крепко ли он будет спать в эту ночь и какими будут его сны.