Читаем Вольные города полностью

—     Седни вечером отпросись у посла и приходи во двор к дьяку Курицыну. Дело есть важное.

Даньяр на посольском подворье от вина отказался, потому как пророк Мухаммед правоверным пить вино запретил. Но поскольку к Коране про медовое пиво ничего не сказано, то посол нахлестался ( я медовухи до того, что ему отказались служить ноги и на по­стель был отведен под руки.

Вечером Даньяр спал как убитый, и Рун с Тугой без помех пришли, к дьяку Курицыну.

Сперва говорили о делах государственных, дьяк передал им слова великого князя, что он на Руна и Тугу крепко надеется и просит совета немалого. Задумал-де Иван Васильевич срубить на границе земель казанских город и просил указать для этого место самое удобное. Вы бы на горной стороне, сказал он, места получше

поразведали, подумали бы и сказали. Иван Рун ответил, что он об этом уже думал и лучшего места, чем то, где Сура впадает в Вол­гу, не найти.

Поговорив еще о том о сем, дьяк Курицын сказал:

—    Хочу я боярину Никите помочь, да без вас, видать, не обой­тись. Знаю я, что страдает он во вдовстве своем по княжне Мангупской, что спрятал ее где-то под Москвой, а открыться в этом боится великого князя. Вы бы пошли к нему да сказали, чтоб не боялся.

Иван, почуяв в этих словах ловушку, ответил:

—    С какой стати — мы? Нам про княжну ничего неведомо. Ежели ты, дьяче, знаешь — ты и скажи.

—    Пойми: ни мне, ни великому князю таких советов давать нельзя. Если делать это открыто, пойдут по Москве снова худые разговоры...

—    Что ж тут худого?

—    Вы многого не знаете. Князь Исайя Мангупский убит турка­ми, Мангуп разграблен, и княжества такого ноне нет. А великому князю брак этот ради княжества был нужен. Теперь такая надоб­ность отпала. И люди скажут: пока нужна была княжна, прочил он ее за сына, а теперь... Короче говоря — пусть Никита тихо обвен­чается с Катериной и живет. Сие говорю вам по совету великого князя.

От дьяка Рун и Туга пошли на двор боярина Никиты Бекле­мишева...

В первых числах июля в ватагу возвратился Василько. Посе­тили они с Авилляром Казань. Паша делами своими был доволен, поведением атамана — тоже. Да и в ватаге дела шли хорошо: уз­нала вольная донская степь, что скоро предстоит поход в Сарай- Берке, где будет чем поживиться, и повалили к Ивашке ходоки от станиц, ватаг и мелких ватажек. Паша радостно потирал руки: веление султана он исполнил в точности, теперь смело можно в Кафу возвращаться и ждать там начала великой и выгодной войны.

Уезжая, сказал атаману:                     ,

—    Пошел ты со мной по одной дороге, смотри в сторону не сверни. Отступишься — голову сломаешь. А тебя жена в Москве ждет. Говорят, красавица. И еще скажу: я не только каждый шаг твой буду знать, не только каждое слово — что во сне будешь ви­деть, тоже буду знать.

—    Не думай обо мне плохо, господин. Я себе не враг,— отве­тил Василько.— Ты, я чаю, сам заметил, что я о измене и не по­мышляю. Все будет, как задумано.

Когда турок уехал, Ивашка спросил:

—     Где же это вы шлялись столь долго? За это время не токмо Орду, всю землю разведать можно.

Когда рассказал атаман, что были они в Сарай-Берке, в Мо­скве и даже в Казани, у Ивашки от удивления — глаза на лоб.

—     Ну-ко, давай, давай рассказывай. Вот диво-дивное, а?

—     Расскажу все, успеешь. Ты сперва сам расскажи — от деда Славко вестей нет?

—     Нету. За Андрейку беспокоюсь — ночи не сплю.

—     Хоть и присосался ко мне этот поганый турок, будто клещ, не отпускал меня ни на шаг от себя, одначе понял я, что в Москве их не было. Кого-то надо еще послать. Инако вся задумка наша — коту под хвост. Пропадем.

—     Видать, оплошку где-то сделали, — с грустью сказал Ивашка.

—     У этого турка ногти, что у волка. Загубил он наших — ста­рого да малого.

Всю ночь Василько рассказывал Ивашке про свой истомный, тревожный и радостный путь. О Москве, о встрече с Чуриловым, об Ольге.

А через неделю еще одна радость. В глухую полночь прискакал из своей станицы Микеня, ввалился в Ивашкину каюту хмельной, растолкал Ивашку и атамана.

—     Зажгите огонь, черти! Пить будем, гулять будем! Музыка при себе! — и выложил на стол гусли в знакомом всем чехле.

—     Откуда?! — у Ивашки затряслись от волнения руки, он дол­го не мог зажечь плошку с салом, кресало выскакивало из рук. Когда фитиль в плошке разгорелся, Микеня неторопливо начал говорить:

—     Вчерася ночью будит меня Охримко. Есть теперь у меня осдовая голова — Охримко.

—     Да не томи ты, леший!

—     Разбудил и говорит: «Микешенька, вставай, идет по Дону пья богатая-пребогатая. Может быть, пощупаем?»

—     Идол ты,— застонал Ивашка, развязывая тесемки чехла,— говори скорее!