Читаем Волхитка полностью

Праздничная оргия в сумасшедшем доме, то бишь в доме учёных, достигла наивысшей, наидичайшей ноты. Из открытых потных окон, пугая птицу и зверье, вырывалась многобарабанная и многотрубная дребедень. Молодцы ревели и бесновались, разрывая на груди рубахи и проламывая полы современной пляской до потолка… Какая-то ведьмачка визжала в микрофон страшней, чем девка, брошенная в дикую дивизию, а следом за нею весёлые пьяные «хвизики» горланили так, что кухта летела с деревьев на многие версты в округе:

Боголюбову жутковато стало от этих обещаний, похожих на кликушество. Предчувствие беды сдавило сердце. Он заторопился, убегая прочь. Лыжами пилил крутые трудные снега – овраги, сопки. С тревогою смотрел на солнце и время от времени оглядывался на грохочущий бывший (а может, как раз настоящий?) дурдом во глубине тайги…

Эти «хвизики», они и сами не ведали, что творили. Через несколько часов эксперимент закончится ужасным взрывом и пожаром: Горелый Бор на много лет снова станет горелым, и снова природа начнёт терпеливо и молча зализывать рану, врачевать это горькое место кипреем, сосновым подростом, осинником.

Годы и годы пройдут с той поры. Много будет событий в судьбе Боголюбова. Иные из них промелькнут без следа; что-то с годами зарастёт травой забвения, а что-то незабудками зацветёт в душе и в сердце. Но то, что случилось в далёкий тот день, когда вдруг он и сам убедился, что «современный апокалипсис уже не за горами!» – это будет свежо, так свежо в его памяти, будто случилось несколько минут назад и волосы от страха ещё не улеглись на голове.

29

Предчувствие беды не обмануло тогда Боголюбова.

Солнце в чистом небе уже перевалило на полуденную сторону небес, когда Болеслав Николаевич выехал к Тёплым Ручьям – «неперспективной» беловодской деревеньке, славившейся дивными русскими хлебами, за которыми, кстати сказать, не гнушались посылать своих гонцов и те двуличные, кто объявлял эти места никчемными. Хозяйки здесь ещё не разучились выпекать-вынянчивать высокие прекрасные хлеба невероятной мягкости: буханка большая, а унести её можно в одном кулаке. Румяный, вкусный хлебушко, а запашистый – спасу нет.

Навстречу потянуло ароматами Тёплых Ручьев, это прибавило путнику силы. Лыжи быстрее по снегу заскользили, зачиркали… Эх! Боголюбов проглотил голодную слюну и, раздухарившись, промчался по косому склону, рискуя врезаться в торчащий из-под снега острый огородный частокол, поджидающий на повороте. Но сноровка сохранилась ещё в теле – он со свистом выкатился в узенький проулок и, довольный собой, улыбнулся.

И вдруг чёрный котенок промелькнул перед ним – мохнатый, красноглазый, с длинным хвостом, растрясающим сажу по следу. На несколько мгновений растерявшись, Боголюбов перекрестился – чур меня, чур! – и котёнок обернулся чугунным чёрным чёртиком, сидящим на торце оградного столба, куда успел запрыгнуть.

Настороженно замерев и ощущая что-то неладное, Боголюбов скользнул глазами по домам, огородам и, уставившись на солнце, затаил дыхание. «Вот он… – мелькнуло в голове. – Вот он, апокалипсис! Дождались!..»

Правый нижний край солнца медленно, неумолимо чернел, будто выгорал до дна. Свет незаметно уходил с окрестности, как уходит из горницы ночью, когда убавляют у лампы фитиль или когда в той лампе керосин кончается.

Птицы первыми почуяли недоброе. Бестолково загалдели, закружились над деревней, но тут же враз притихли – попрятались по гнездам и укромным уголкам. На далёком пустыре – истошно, высоко, протяжно – завыла вдруг собака или волчица с такими человечьими подвывками, как будто рядом с нею находился покойник. И по всей округе вдруг запахло мертвечиной… Упавший с неба вихорь каким-то чертобесием опахнул деревню – высоким шумным веретеном пошёл крутиться он между берёз, обдирая с них нежную белую кожу; между ёлок и осин за огородами. Вихорь засвистел на голых ветках могучего тополя, где находились пустые гнезда грачей – грачевники. Невидимым хвостом шарахнул он по макушкам сосен – разрушенные птичьи гнезда полетели в небесный морок, мёрзлый искристый иней посыпался на крыши и на изгороди… С тихим, заунывным стоном лопнул колокол на колоколенке и зашаталась, как живая, церковь на берегу, рассыпаясь по бревнышку и растрясая гнилушки во мгле… Темно-васильковым цветом окрасился в полях померкший снег, а затем его словно присыпало пылью – светло-бурый стал, грязный, похожий на безбрежную пустыню холодной осенью…

Пораженный увиденным, Боголюбов куда-то побежал, утопая в этих серых пустынных «песках»… Тени отовсюду наползали на него, ширились, густели по-вечернему…

И вдруг увидел он спокойного Христа, сидящего на камне посреди пустыни, жилистым замком замкнувшего загорелые руки и грустными глазами провожающего солнце в последний путь.

– Господи! – закричал Боголюбов в безмерном отчаянье. – Помоги! Ты ведь можешь! Спаси и помилуй!

– Зачем? – тихо спросил Христос.

– Во имя жизни многих поколений!