Читаем Волхитка полностью

От Гостиного двора, или от чайной, говоря по-старому, до дому идти недалеко. Если ты, конечно, тверёзый человек. А ежели маленечко того… дорога может показаться и длинной, и многотрудной.

– Баба мерила клюкой, да махнула рукой… – ворчал Ванюша Стреляный, шагая привычным путём, который теперь казался чуть ли не бесконечным.

Под ногами постоянно хлюпало, а где-то в глубине Чёртова Займища филин хохотал, как пьяный дурень в чайной. Потом под ногами зашуршала сухая прошлогодняя листва, сухая ветка щёлкнула – это значит, Иван Персияныч добрался до Сухого Гребня. Значит, скоро будет огород, клочок плодородной землицы, который Иван Персияныч с большим трудом отвоевал у матушки-природы; столько тут пней, столько всяких корней – змеями подземными расползлись на все четыре стороны…

«Жалко всё это бросать! – подумал Иван Персияныч. – И в то же время нельзя не прислушаться к тому, что сказал Чистоплю…»

Обрывая свои раздумья, он отчего-то насторожился, подойдя к избе. Он заметил мелькнувшую лёгкую тень. Сначала подумал – поблазнилось. Нет. В самом деле. Фигура человека отделилась от окна и бесшумно прянула через ограду.

Собака, находившаяся неподалеку, почему-то промолчала, только цепью звякнула, поднимаясь навстречу хозяину.

«Пригрезилось, однако!» – успокоил он себя, по привычке запуская руку в густую и грубую шерсть волкодава – потрепал по холке, почесал за ухом. У него и в мыслях даже не было, чтобы такую лютую зверину, как этот тёмно-серый волкодав, кто-то мог прибрать к рукам – прикормить.

И вдруг он снова отчего-то насторожился. Подошёл поближе и нагнулся – плохо было видно при свете месяца.

Возле конуры лежали свежие куски сырого мяса. Волкодав облизывался и виновато – так, по крайней мере, показалось – виновато, проказливо поглядывал на хозяина.

У проснувшейся дочери Иван Персияныч узнал, что никакого мяса вечером она ни крошки не давала Волкодару; так они звали пса.

– Я тоже не давал. А кто ж тогда?

– Может, сам кого-нибудь поймал? – предположила Олеська. – Помнишь, в прошлом году…

– Помню, – задумчиво сказал отец. – Только что-то здесь не то… Я посмотрел на мясо – ни шерсти нет, ни пуха.

– Ну и что?

– А то, что Волкодар поймал куски, уже кем-то отрезанные. Понимаешь? Кто-то её прикормил, нашу псину.

– Да ты что? – Олеська не поверила. – Да кто бы это смог? Да ни за что!

Озадаченный отец, опять и опять вспоминая предупреждение Чистоплюйцева, закурил.

– Уезжать, наверно, будем с беловодской стороны, Олеська.

– Почему? Куда?

– Пока не знаю…

– Ну, а зачем говоришь?

– А затем и говорю, что будем собираться! – Он глубоко затянулся. – А то как бы не было чего…

– Мы уезжали уже! Хватит!

– Ты голосок-то не подымай. Не надо. Всё равно будет так, как скажу.

– А я не поеду! – заупрямилась дочь. – Мне и здесь хорошо!

Олеське давненько хотелось признаться: парень встретился ей по душе – Серьга Чистяков, вот и неохота уезжать. Может, она и призналась бы этим вечером, но…

Произошло непредвиденное.

Когда Ванюша Стреляный курево покупал, шутники из чайной в пачку ему подсунули две папироски с сюрпризом: табак перемешан с порошком гашиша; нескольких затяжек хватает для того, чтобы мозги «поплыли набекрень».

– Поедешь! Никто тебя и спрашивать не станет! – грубо, как никогда, прикрикнул Иван Персияныч, отведав приятной отравы.

Дочь удивлённо посмотрела на него; необычный голос и необычно ярко блестящие глаза показались ей пугающе странными. Она и раньше видела папку под хмельком, но чтобы вот так…

* * *

Зрачки его ещё сильней расширились – и он увидел мир, доступный только «зачарованному» зрению.

Стены в доме вдруг исчезли – сильный ветер с болота рванулся и в дальних соснах клекот колокольчика возник. Потом лихая песня под гармошку, голоса и чей-то громкий смех. И подъехали к Чёртову Займищу серые в яблоках кони. Ванюша Стреляный увидел свою ненаглядную персияночку, распахнул объятья, улыбнулся:

– Купава! Ласточка моя! – Голос его рокотал какой-то болезненной нежностью. – Где ж ты пропадала столько лет?!

– За морем летала, дорогой Ванюша!

– Устали небось крылышки?

– Ой, спасу нет – устали!

– Так пойдём в светелку – отдохнешь!

Иван Персияныч осторожно взял Олеську под локоток. Бормотал что-то невнятно; веки прикрывались, тяжелея, а потом тихонько, вяло поднимались.

Ей стало страшно: вприщур смотрели на неё стеклянные зрачки с холодным, как бы неживым потусторонним блеском…

– Что случилось, папочка? Ты болен?

Ванюша Стреляный её не слышал. А и слышал бы, так что бы он ответил? Это невозможно объяснить. Любовь и ненависть к далёкой персиянке, – а подспудно и к дочери! – годами клокотали друг подле друга, покуда не спеклись, не переплавились в один кусок, в тот бел-горюч камень, который невозможно ни силой, ни молитвами разъять. Таскай возле сердца, живи, коли хочешь. Терпи, если можешь такие страданья терпеть.

Он докурил отраву и заплакал.

– Дай-ка, доча, выпить. Я прихватил.