Эта новая опера — «Лючио Силла», поставленная в декабре 1772 года, имела столь же бесспорный успех. Однако положения Вольфганга в Италии она не упрочила. Индивидуальность автора, стоявшего уже на пороге юности, проявилась в ней так ярко, что итальянские традиции оказались оттеснены. Необычайная жизненность в трактовке драматических сцен, стремление проникнуть в психологию героев, усложненная, живописная трактовка оркестра — все это не укладывалось в рамки традиционной итальянской оперной драматургии. Нового заказа Моцарт не получил.

Холоднее отнеслись на этот раз итальянские меценаты и к концертным выступлениям Вольфганга: выдающийся его талант забавлял всех, покуда концертант был ребенком; 16-летний же юноша, как бы он ни был одарен, уже не возбуждал особого интереса. Это с горечью поняли отец и сын. Тщетны оказались и попытки Вольфганга устроиться на постоянную работу в Италии при театре или в качестве домашнего музыканта в одном из придворных оркестров. Индивидуальность его, слишком заметная и независимая, и тут, вероятно, отпугивала многих: подобный музыкант вряд ли мог подчиниться чопорному распорядку музыкальной жизни в светском кругу.

То же равнодушие встретили Моцарты в Вене, куда они приехали в 1773 году. Четыре месяца, проведенные здесь, оказались весьма плодотворными для творческого роста Вольфганга: он стал свидетелем реформаторских начинаний знаменитого венского композитора Глюка, выступившего с воинственной декларацией против условной виртуозности итальянской оперы. Оперы Глюка «Орфей», «Альцеста», «Парис и Елена» представляли собой новый тип музыкальной драмы, где музыка подчинялась логике развития драматического действия, и ожесточенные споры венцев вокруг них не могли не заинтересовать юношу.

На симфонической эстраде в эту пору яркой звездой разгоралось дарование Гайдна. Демократизм языка его симфоний и квартетов, народность образов, виртуозное мастерство инструментовки в этот раз произвели сильнейшее впечатление на Вольфганга.

Однако, как бы ни были сильны впечатления столичной жизни, они только утвердили Моцарта в печальных выводах: ему в этом кругу места не было; в расцвете своих сил 17-летний юноша принужден был отказаться от концертной жизни, которая больше не могла его обеспечить. Родина отнеслась к нему так же бездушно, как и Италия, и никто из венских меценатов не захотел принять участия в его судьбе. Единственным прибежищем оставался родной городок Зальцбург, где он мог получить место концертмейстера в том же архиепископском оркестре, где служил его отец.

Зальцбургский период

Следующие десять лет, почти безвыездно проведенные Моцартом в Зальцбурге, являются самым трудным и мрачным периодом его жизни. После богатых впечатлениями путешествий, вынужденное прозябание в провинциальном городе, где не было ни театра, ни публичных концертов, угнетало его своим однообразием и узостью интересов. Кроме того, он остро почувствовал, что значит бесправное и униженное положение музыканта: отношения его с хозяином сложились трудные. Во время второй поездки Моцартов в Милан старый архиепископ умер, и на его место был избран граф Иероним Колоредо, человек властный и деспотичный до жестокости. Подчиненных своих он держал в рабской зависимости, не допуская ни малейшего проявления собственной воли. Мировая слава Моцарта оставляла его равнодушным; свобода обращения и чувство собственного достоинства, присущие новому концертмейстеру, вызывали в нем только гнев и раздражение. Он нарочито стремился унизить юношу, показывая, что он и его отец находятся в полной его власти, преследовал Вольфганга грубыми попреками в нерадивости, бесцеремонно критиковал его произведения, отвергая их или требуя исправлений.

Вся жизнь гениального юноши оказалась подчинена распорядку жизни хозяина: день его начинался в передней архиепископа, в ожидании его приказаний, вечером он обязан был участвовать в качестве виртуоза-клавесиниста в открытых и домашних концертах и в качестве скрипача при ежедневном исполнении симфоний. Несмотря на эту обременительную нагрузку, он успевал писать много и в самых различных жанрах. Огромная трудоспособность и вдохновенная свобода письма, связанная с виртуозной техникой, приобретенной с детства, облегчали ему гнетущие условия жизни и давали силы внутренне противостоять архиепископу.