Читаем Волею императрицы полностью

— И чего смеются! — сказал паромщик. — И так человек из сил выбивается, даром что такой сильный та ловкий! Видно, что на воде вырос!

Всеобщий хохот ответил на слова чёрного, приземистого паромщика, всегда смеявшегося. Но гребец в лодке не смущался.

— Слышь ты? Вот я поеду мимо парома! Так вот ты с нас за перевоз ничего и не получишь!

— А есть и гроши в мешках? — спросил паромщик.

— Полны мешки! Да ещё в шапках и карманах! — кричал гребец с лодки.

— Так причаливай! Я же сейчас помогу! — заговорил паромщик, и с притворной торопливостью он перебросил к лодке длинный канат. Сидевший до сих пор неподвижно другой пловец в лодке схватил конец каната и крепко натянул его; лодка пошла к парому.

— Вот молодцы, вот так парубки. Мы таких ещё мало и видывали! — говорил лодочник, пока пловцы выходили из лодки на паром.

— Перестань! Замолчи, Никита! — вполголоса говорила ему сидевшая подле паромщика Никиты старуха, потягивая его за полу его свиты. — Может, какие панычи, наживёшь лиха! Вишь, белые, чистые, и платок на шее повязан.

— А мне что панычи! Я самого гетмана перевозил! — отвечал ей громко Никита.

Но, подходя ближе, он снял, однако, перед панычами свою суконную, с чёрным околышком шапку и подержал её высоко над головою, с заискивающим поклоном…

— Вот спасибо, добрый человек! — ответил на поклон поймавший его канат, брошенный в лодку.

Никита, успокоенный, надел шапку.

— Нам нельзя не спешить, — сказал он панычам, — как позволили возить на Украйну хлеб от москалей и другой товар всякий, так обозов не перечтёшь сколько потянулось; только успевай перевозить. Иной выпьет на радости, так за него и волов стереги на пароме! Теперь, слава Богу, люди повеселей стали!

Никита принялся вместе с другими за вёсла. Прибывшие присели на краю одной из телег, стоявших на пароме, и глядели вдоль реки, осматривая окрестность. Но мелкий дождь туманил воздух синеватым туманом; он занавесил даль, расстилавшиеся по берегу низменные луга и едва проглядывавшую линию гор, обросших тёмным лесом. Днепр был широк у перевоза, и паром шёл на вёслах. Он шёл медленно, будучи порядочно нагружен возами с крупными, впряжёнными в них волами, серыми, рыжеватыми и с рогами, стоящими вверх. Везде виднелись бочки дёгтю, кожи, кули хлеба и узлы пешеходов. В разных углах парома сидели группами женщины, старые и молодые, и группы чумаков, измазанных дёгтем; посреди этих групп попадались и странники, и богомольцы, и разносчики с коробками товаров, с еврейскими лицами. На противоположном берегу Днепра виднелись курени, около которых должен был пристать паром. Паром шёл по реке около часа; по временам дождь приостанавливался и даль прояснялась. Один из наших путников, принятых на паром, стал завтракать и предлагал своему товарищу бублики и яйца, вынутые из дорожного мешка. Но тот отказался, говоря, что он ещё не голоден. Вместо закуски он вытащил из своего кожаного мешка нетолстую книжечку и погрузился в чтение, пока его приятель чистил яйца, освобождая их от скорлупы.

Между тем паром подходил к берегу. Наши пешеходы сошли с него ранее остальных, занятых своими телегами и тяжёлым грузом. Они простились с Никитой, который, получив с них плату за провоз, решился спросить у них: далеко ли они отправлялись и вернутся ли снова к парому? Они ответили, что шли из Киева погостить на одном хуторе у Харитонова, жившего здесь неподалёку.

— Знаю, — заметил Никита, — там ещё есть у него две паньи, падчерицы хозяина.

Один из спутников слегка покраснел.

Между тем приостановившийся было дождь пошёл сильнее, и путники рады были зайти в курень, чтобы переждать дождь.

— Мандруйте! (бегите скорей) — сказал им Никита, указывая на курень.

Они вбежали в его шалаш и, поместясь на мягком сене, смотрели, как все брели с парома, прикрываясь кто чем мог от дождя. Чумаки, будто не замечая дождя, спокойно брели за повозками, разговаривая о своих делах. Женщины и девушки залегли, прикрывшись, в повозки, другие бежали по лугу.

Сидевший в курене подвижной, смуглый малый, грёбший на лодке, с завистью смотрел вслед расходившимся толпам.

— Чего тут ждать?.. — проговорил он.

— Нет, уж ты, брат, погоди! Ты отдохнёшь, а я почитаю, дождь уймётся между тем, — отвечал другой.

— Вам только бы книги! Без меня не дошли бы сегодня до хутора, всё бы читали тут до вечера. Какие у вас там книги?

— Одна вот «Поучение Эпифания», другая «Камень веры», тебе известны.

— Куда нам такую старину читать, это вам вот идёт! Где вы их откопали? — спрашивал смуглый собеседник.

— Мало ли что можно отыскать у нас в академии из старины! А если не читать из старины, так не будешь знать, что до нас люди думали!

— Больно уж старо, всё читано! На память говорят из них.

— Не тебе бы так отзываться! По твоим словам и древних писателей не надо бы изучать, отложить в сторону, было-де уже читано другими. А мы при чём бы остались? При одном молоке матери? Так недалеко бы ушли, приятель.

— Ведь и поновее есть вещи умные; вот нет ли у вас, хоть в рукописи, Кантемира или Ломоносова чего-нибудь? Я бы почитал.