Читаем Волею императрицы полностью

В жаркий день пловцы, утомясь на солнце, выходили на берега, поросшие лесом, и отдыхали, располагаясь в тени. На таком роздыхе Волкуша, оставшийся на байдаке, раз крепко уснул. Проснувшись, когда солнце уже заходило на западной стороне Днепра и на реке свет его умерялся тенью стоявшего по берегу леса, он подумал, что пора была плыть дальше, и пошёл на берег скликать переселенцев. Оглянув их всех, он спросил тревожно:

— А где же Гарпина?

— Пошла по берегу, — ответил ему казачонок с длинным кнутом в руке, старавшийся щёлкнуть им о землю. Он указал в сторону, куда пошла Гарпина, жалуясь, что его не пустили с ней.

Волкуша бросился в указанную сторону, боясь, что из-за прогулки Гарпина попадёт в беду, повстречает чужих людей. Она шла по лесу, собирая незатейливые цветы; но сумрак вечера и лесная тень навели на неё тоску. Спустившись с берега к Днепру, она села у корня векового дерева и, глядя на воду, затянула, по обыкновению, одну из своих привычных песен. Песни определяли её настроение и её взгляд на жизнь и горе. Быть может, она не помнила бы слышанные прежде напевы, если б они не подходили к её судьбе. Пока Волкуша отыскивал её по лесу, она на берегу реки пела свою думку:

Направляясь на звуки песни, Волкуша нашёл, наконец, Гарпину.

— Чего зажурилась! — крикнул он ей. — Годи спиваты! Ты ляхов накличешь той песней!

Гарпина взглянула на него недовольная выговором, но поднялась к нему навстречу.

— Идём, идём! — звал он её. — Пора на челны! Та чего ж ты така хмарная? Я же тебе птицу он тую, красивую застрелю!.. — говорил он, указывая на поднявшуюся над ними чайку.

— Як то можно, — залепетала Гарпина, удерживая его поднятую винтовку, — то не лях и не турок, то птаха Божия! Нехай собе летае!

— Пожалела птаху! А мене не пожалеешь? — спрашивал Волкуша.

Гарпина взглянула на него застенчиво, но, вспомнив, как он называл себя батькою-отцом её, рассмеялась и убежала по дороге к челнам.

Когда переселенцы пристали наконец в своих байдарах к берегу, недалеко от Черкасс, где поджидал их дядя Пушкарь, Волкуша передал ему Гарпину, говоря:

— Вот бери её, дядя! Насилу довёз!

— Что ж так? Тяжко тебе было с нею? — смеялся Пушкарь.

— С хлопцами легче возиться, тех и побить можно, а эту жалко! — говорил Волкуша.

— Чи чуешь, Гарпино? Тебе с ним венчаться, он тебя жалеть будет, — пошутил Пушкарь.

— Може, то и вправду буде колись! — весело проговорил Волкуша.

— Да ты ж батько! — лукаво напомнила ему Гарпина.

— Ну, заезжай, не забывай! — говорил на прощанье Пушкарь Волкуше.

И Волкуша не забывал посетить их посёлок каждый раз, когда случалось быть недалеко от него. При встречах замечал он, что Гарпина уже не та малая дитина, которую он кормил с ложки. Она заправляла теперь всем хозяйством ворчливой тётки Олёны, не полюбившей её, считавшей её в тягость для семьи и по какому-то странному капризу чувства привязавшейся к своему безобразному приёмышу Василю. Волкуша додумался, наконец, что пора было предложить себя в женихи Гарпине; во-первых, ему казалось, что девушке дурно жилось у тётки, да, пожалуй, ещё и кроме него найдётся жених и её выдадут, если он прозевает. Гарпина же давно считала его своим женихом.

Сговор их состоялся незадолго перед появлением русского войска и боярина Алексея, который, сам того не ведая, помог плану Волкуши перевезти семью Пушкаря в Чигирин, где и были повенчаны Волкуша с Гарпиной в одном из окрестных хуторов. Едва переселясь в Чигирин, Волкуша раздумывал уже: не пробраться ли ему с женой в Запорожье. В Чигирине начался разлад, который был ему не по душе. Дорошенко предлагали отдаться в подданство русского царя, он сам находил это самой разумной мерой, но он был обижен, когда русские выбрали гетманом левого берега Самойловича, к которому Дорошенко относился презрительно. И под влиянием досады Дорошенко ещё раз вздумал отдать Украйну под покровительство турецкого султана.

Василь, взятый боярином Алексеем, сидел взаперти в чулане, в ожидании возвращения самого боярина со двора главного воеводы. Боярин Алексей уже спешил к своей квартире, и первый вопрос его к рейтару был: не сбежал ли Василь?