Читаем Волею императрицы полностью

— Побереги. Здесь у нас образки, чётки и склянки со святой водой, — говорила она так разумно, что Игнатьевна поддакивала ей, кивая одобрительно головой. Повозка тронулась к лесу, которым надо было проехать до усадьбы, и за ней побрели боярыня и боярышни, завершая пешком своё богомолье. В лесу встретила их Феклуша с детьми боярина Савёлова. Феклуша принарядилась в алый сарафан из ситца, с кикой на голове и чистой, белой фатой. Поверх сарафана надет был синий кафтан с застёжками. Так одевались все девушки, живущие около города, в посадах, а Феклуша не отставала от них в нарядах. Извиваясь и обегая всех проворно бегавшими глазками, она протягивала губы к ручкам боярышень и боярыни, умилённой встречей детей.

— Насилу дождался вас! — сказал старый боярин Савёлов, встречая их в сенях своего дома.

Так вернулась в своё гнездо Ирина Полуектовна, которую ожидали тут новости и перемены.

Боярин Савёлов был пасмурен, несмотря на то что вернулись домой его любимые внучки.

— Феклуша! Не было ли у вас чего, не приключалось ли что? — спросила Ирина Полуектовна, когда они остались одни в тереме. — Пасмурен, невесел показался мне боярин!

— Да, приключилось дело бывалое, — дело, боярыня моя, небольшое, только боярин больно опечалился! Собрались наши люди на работы в дальнем поле, что подходит к полям боярина Стародубского, и работали там до вечера. Вечером прибегают из Волковской усадьбы крестьяне, значит от Стародубских, с дубьём и вилами. Вы, говорят, за свою межу перешли, по нашему полю бороните… гречу-то, вишь! И бросились на наших с дубьём; наши на них бросились, прибежал и приказчик наш да боярской пищалью одного из стародубских крестьян и изувечил! Боярин наш-от и опечалился! Ещё сказывают, ждут и боярина Стародубского; скоро вернётся в свою вотчину, — как бы не осерчал…

— Боярин Никита Петрович не гневный человек, — заметила Ирина Полуектовна, — а если ждут его в вотчину, это к лучшему; уймёт он своих челядинцев!

— Надо, надо унять: буйны они становятся! — с ужасом восклицала Феклуша. — Ни пройти ни проехать мимо усадьбы их! Много народу праздного — и буйства творят.

— Я рада, коли вернётся боярин Никита, — так и дяде скажу, Лариону Сергеевичу.

— Утешь его, боярыня мать, успокой, как придёт он повечеру в терем! — просила Феклуша.

Но утешения боярыни не рассеяли мрачных дум Савёлова. Он вызвал боярыню в особый покой и вполголоса, чтобы не слышали другие, сообщил ей, чем он опечалился.

— Ты говоришь, он человек не гневный; таким он был прежде, — то правда. Но теперь он много переменился, — другой человек стал.

— Что ты сказываешь, боярин! — тревожно воскликнула Ирина Полуектовна.

— То, что сам видел. Ведь вернулся боярин-то Никита Петрович! Я к нему наведался; думал, он обрадуется, — вместо того Никита Петрович вышел и меня словно и не заметил! Поздоровался, облобызался неохотно, словно приказал ему кто ко мне приложиться. Сам постарел, погнулся даже и смотрит мутно. Борода чуть не по колено, волосы длинные, побелели и желтеют, и подбородок со всей нижней губой отвисает книзу. Рано до дряхлости дошёл!

— И гневен? — озабоченно осведомлялась боярыня Талочанова.

— На нас не гневается и за побитых челядинцев не серчает, но ни о чём хорошо не молвит, — на всё гневен… немило ему всё.

— Что за притча, иль от старости ему то приключилось, — раздумывала боярыня, — иль затосковал без сына Алексея?

Боярыня разгадала отчасти перемену, поразившую и опечалившую Савёлова в Стародубском. Сильнее пролетевших над ним годов состарила Никиту Петровича тоска о сыне, уехавшем в поход; душевное настроение помогло годам, и боярин ослабел телесно и умственно. Ничто не радовало его, и он уверился, что всё изменилось к худшему.

— Сама увидишь, — заключил разговор свой Савёлов, — все стареем, я и прежде его помру, а таким не буду, так не переменюсь!

— Выходить ли мне на поклон к нему? — боязливо спрашивала боярыня Талочанова.

Боярыня, всю жизнь боровшаяся с разными невзгодами, — она, одна отстоявшая ото всех бед и детей и челядинцев, сохраняла непонятную даже ей самой робость пред старшими в роде. Стоило иной раз и кроткому дяде Савёлову сердито крикнуть, ну хотя бы на кошку, боярышня Паша не сдержит при его крике порыва смеха, а Ирина Полуектовна вся всполохнётся, точно от грома или молнии! «Сама не пойму, отчего так вдруг сердце замрёт!» — говаривала она. И ожидание увидеть боярина Стародубского наводило на неё страх. Он приходился всем Савёловым старшим родичем, и гнев его мог не добром кончиться, казалось ей, по привычке жить под властию старших в роде.

— Ужели всё это и вправду так? Не померещилось ли то дядюшке Лариону Сергеевичу? — спрашивала она сама себя. Но при первой встрече с Никитой Петровичем она убедилась, что всё было справедливо.

Посетил их сосед и выказал будто прежнее расположение, порадовался, кажись, на боярышень, вызванных для дорогого гостя; но ради всякой малости тут же раздражался, всему печалился и на всё жаловался, особенно на новые порядки.