Читаем Волчок полностью

В этом пере было то же спокойствие красоты, какое есть в буро-вишневых листьях кислицы, в звуке речной воды, в чистом снеге. То же, что есть в картинах Варвары и должно быть в ней самой. Оно в ней есть, иначе она не смогла бы так улыбаться этим перьям, строгим и одновременно нарядно-забавным. Увижу ли я такую Варвару? Возможно, ей просто нужно стать счастливой. Должно же быть в счастье спокойствие красоты.

7

Недавно случился разговор с Крэмом. Мы сидели в кафе, ждали официанта, и Вадим жаловался на своего архитектора, который тратит недели на эскизы, шлет десятки писем с образцами, составляет сметы и ведет переговоры с итальянскими фирмами, но при этом новые комнаты в Эмпатико нравятся Крэму все меньше и меньше.

– У него что ни дверная ручка, то семьсот евро. А комнаты при этом – как северокорейские новобранцы, – горевал профессор.

Знаете, говорю, есть девушка-декоратор, к чему ни прикоснется, получается чаша Грааля. В смысле – таинственно и благородно. Взять ее зеркала или лампы. Про картины и не говорю.

– А в целом как? В целом интерьеры?

Она, отвечаю, пару лет назад отделывала особняк в Барвихе одному миллионеру, имеются фотографии. Если и жалею, что не миллионер, то только потому, что не могу в том особняке поселиться. Есть, правда, одно «но». У Варвары сложные отношения со временем. Она совершенно не умеет им распоряжаться.

– Это пустяки, – сказал Вадим. – Покажите ее работы и давайте встречаться.

Тем же вечером я выслал фотографии комнат, отделанных Варварой, зеркала, картины. Крэм пришел в неистовый восторг, всю неделю названивал мне и подгонял:

– Знакомьте нас скорее. Почему вы прячете ее от меня? Я не кусачий.

Нетерпение профессора вполне понятно: с такого же нетерпения начиналось наше знакомство с Варварой Ярутич. Но меня одолевали сомнения. Что, если Варвара начнет при Вадиме скулить, отвечать невпопад, смотреть по-волчьи исподлобья? Что, если она закатит сцену вроде тех, что закатывает мне? Кроме того, когда действие перенесется в Италию, все участники будут привязаны друг к другу, точно полярники на зимовке.

– Вадим Маркович, видите ли, Варвара девушка артистическая. Не всегда уравновешенная. Поймите, мне как раз хочется, чтобы все получилось, только…

– Михаил, что вы разводите страхи на ровном месте? Думаете, я первый день на свете живу? Не видал невротиков? Видал, еще не таких.

Я чувствовал себя то ловким дипломатом, то благодетелем человечества, то мошенником.

6

На Чистых прудах открылся каток. Часть ледяного зеркала была расчищена, и на небольшом пятачке кружились, танцевали, спотыкались фигуры в куртках, свитерах, шапках с острыми ушками. Рядом с Чистыми прудами работал кинотеатр. Каждый раз, проходя мимо, я вспоминаю, как мы уходили с фильма, который мне страшно хотелось досмотреть. Точнее, хотелось его смотреть вечно, так хорошо жилось душе с этими образами. Но Варваре было не по себе, и мы ушли на середине фильма.

Она не могла смотреть кино – за исключением двух-трех фильмов, которые приняла когда-то давно, в счастливую пору жизни, и теперь готова была пересматривать в сотый раз, надеясь узнаванием заученных моментов возвращаться к давним счастливым чувствам. Поскольку же вернуться к ним по-настоящему было невозможно, Варвара сама для себя играла спектакль подчеркнутого наслаждения, подпевала героям, отбивала ногой ритм, танцевала (все ее любимые фильмы были музыкальными). Отчасти эта демонстративность наслаждения предназначалась для меня: я должен был понять, какими вещами умеют наслаждаться истинные ценители.

Смотреть вместе с Варварой незнакомые фильмы немыслимо. Девять картин из десяти отвергаются сразу, в первые же минуты, по самым разным поводам:

– У меня аллергия на бойких брюнеточек. Знаю я подобных.

– Нет, только не про танцы. Это ты у нас любитель юных тел, скок-поскок, – смотри без меня.

– Французское кино можно наблюдать в плавном полуобмороке. У тебя есть шампанское?

– Мелькает, мелькает. Голова каруселью, и сюжет неуловим.

Она отказывалась смотреть фильмы, где герои безвкусно одеты, в кадре темно, кто-нибудь болеет или оказывается на любовном свидании. Если на экране целовались, Варвара закрывала глаза ладонями и сидела так еще с минуту после – на всякий случай. Слишком много поцелуев – конец киносеансу. Стоило произойти сколько-нибудь драматической, страшной или просто неловкой сцене, Варвара ойкала, выбегала из комнаты, кричала из ванной, чтобы я смотрел дальше без нее. Если она возвращалась, то уже не смотрела картину, а подглядывала из-за двери, готовая в любую секунду вновь убежать.

Я посмотрел на конькобежцев. В ветках деревьев, хрустящих от инея, путалась нерезкая музыка. Казалось, предвечерний зимний час – маленькая теплица, призрачно отгороженная от большого холодного времени.

7