Читаем Волчанский крест полностью

Они двинулись по тропе. Пермяка гнало вперед нетерпение, в чем-то схожее с настоящим безумием. Им как будто овладел демон; размышляя на эту тему, с трудом передвигающий ноги Зарубин подумал, что знает имя этого демона: его звали Белая Горячка. Теперь, когда признаки алкогольного безумия были налицо, Гоша запоздало пожалел о том, что записал Пермяка в приятели и собутыльники, даже не потрудившись узнать, как на того действуют избыточные дозы алкоголя. Нет, безумцем Николай не был; он представлял собой распространенный тип агрессивного дурака, в пьяном виде превращающегося в законченного психа, способного отреагировать на невинную шутку страшным ударом в лицо.

Сам Гоша плелся вперед исключительно потому, что идти назад было дальше, а монастырь сулил прохладу и, быть может, даже воду — ледяную, чистую, родниковую.

Вскоре каменный завал остался позади, и они пошли по мшистому, поросшему хвойным редколесьем, относительно пологому склону. Тропа продолжала карабкаться вверх и налево, все дальше уводя их от сырого дна распадка. Потом Пермяк остановился и указал на что-то Гоше:

— Видал?

Зарубин всмотрелся, но не увидел ничего, кроме квадратной ямы, выдолбленной каким-то психом в каменистой почве. Потом до него дошло, что яма означает присутствие людей, а значит, ходящие по Волчанке слухи действительно безбожно врут. Было только непонятно, что это за яма. Прямоугольные очертания наводили на мысль о могиле, но для могилы яма была и коротка, и мелковата.

— Это, брат, шурф, — ответил Пермяк на невысказанный Гошин вопрос и, прислонив к дереву зачехленный карабин, спрыгнул в яму.

Он немного повозился там, просеивая сквозь пальцы землю и даже, кажется, ковыряя стенки ножом, а потом без посторонней помощи выбрался наверх и протянул что-то Гоше на открытой ладони.

Гоша увидел пару довольно невзрачных зеленоватых камешков.

— Малахит? — спросил он, подумав, что малахит в таком количестве и в таком виде вряд ли может представлять интерес для кого бы то ни было.

— Дурак, сам ты малахит! — сказал ему Пермяк. — Это ж изумруды! Ты погляди, ведь валяются же, считай, на самой поверхности! Ну, ясно теперь, почему им тут геологи и вообще посторонние не в жилу. Имея такую кормушку, я бы сам к ней в жизни никого не подпустил. Вот ловкачи! Ведь целый роман сочинили!

Он спрятал невзрачные камешки в карман брюк и подхватил карабин.

— Айда!

Они встретили еще три или четыре шурфа, выбитых кем-то прямо у тропы. Можно было предположить, что в глубине леса шурфов еще больше. Теперь Пермяк то и дело останавливался, подбирая то один подозрительный камешек, то сразу пригоршню, так что через каких-нибудь полчаса карманы его штанов разбухли, как у маленького мальчика, повсюду таскающего за собой свои сокровища — катушки от ниток, гайки, шурупы, сломанные игрушечные автомобильчики и прочий хлам. Выглядел Пермяк настоящим именинником, и было отчего: если собранные им камни и впрямь были самоцветами, его, несомненно, ждала слава первооткрывателя богатого месторождения. Даже Гоша Зарубин, безнадежно далекий от геологии, понимал, что если драгоценные камни можно вот так запросто собирать прямо у себя под ногами, то по науке, промышленным способом их можно будет добывать тоннами.

Потом Пермяк вдруг остановился и, стаскивая с плеча чехол с карабином, длинно выругался матом.

Гоша поднял глаза и отпрянул. Прямо у тропы на вбитом в землю шесте торчал, скаля серо-желтые зубы, череп какого-то крупного животного — коровы, а может быть, и лося. Ниже черепа к столбу была прикреплена ржавая табличка, отодранная, по всей видимости, с какой-то трансформаторной будки, — человеческий череп на фоне перекрещенных костей. Табличка была вся побита ржавчиной, а кое-где ее вообще проело насквозь, из чего следовало, что висит она тут далеко не первый год.

Намек был предельно ясен. Гошу Зарубина до костей прохватило ледяным кладбищенским холодком, зато Пермяку все было как с гуся вода. Продолжая невнятно, сквозь зубы материться, он рывком сорвал с карабина чехол. Спрятанная внутри палка сухой колбасы вывалилась и тяжело шлепнулась на серебристый мох. Зарубин машинально наклонился и поднял колбасу. Она была липкая на ощупь из-за того, что ее уже полдня таскали по жаре, и Гоша подумал, что есть ее, пожалуй, не следует — того и гляди, пронесет, да так, что до самого поселка будешь лететь со спущенными штанами — на реактивной тяге.