Закончив с делами на Кавказе, Митридат обратился к Боспору и распорядился строить новые корабли, взамен тех, что были выданы Сулле. Также стал собирать войска, подготавливая карательную экспедицию. Приготовления эти были настолько серьёзны, что вызвали тревогу в Риме, где задумались о том, а не собирается ли понтийский царь взять реванш за поражение в войне? Ситуация усугублялась тем, что Луций Лициний Мурена, которого Сулла оставил в Анатолии с двумя легионами, спал и видел, как бы ему спровоцировать войну с Митридатом и увенчать себя лаврами победоносного полководца. Войска, которыми он командовал, были бывшими легионами Фимбрии, которые в своё время спокойно смотрели, как убивали их командира Флакка, а затем добровольно перешли под командование «частного лица». Легионеры пребывали в твердой уверенности, что они недостаточно поживились в прошлой войне. Желания наместника и его подчинённых совпали полностью. Но в своём намерении развязать маленькую победоносную войну Мурена совершенно забыл об участи Мания Аквилия, которого подобные мысли привели к весьма печальному концу. Однако тут сама судьба подтолкнула римлянина к действиям, поскольку произошло событие из ряда вон выходящее – от Митридата сбежал его лучший стратег Архелай и объявился в римском лагере.

* * *

Архелай вызвал недовольство Митридата не тем, как вёл боевые действия в Элладе, а тем, как вёл себя после их окончания. Это чётко зафиксировал Аппиан: «Он (Митридат) стал подозрительно относиться и к Архелаю за то, что он в переговорах в Элладе уступил Сулле больше, чем было нужно». В источниках нет ни слова о том, что во время войны Митридат обвинял своего полководца за неудачное ведение боевых действий, кроме голословных утверждений Дорилая, которым двигали амбиции, да предположения Плутарха о том, что Суллой «Херонейская битва выиграна нечестно». Митридат прекрасно знал, что поражения при Херонее и Орхомене были плодом коллективного творчества со стороны его стратегов, а потому конкретно ни с кого за них не спросил. Возможно, что чувствовал и свою вину, поскольку в Элладу лично явиться так и не соизволил.

С другой стороны, если бы он не доверял Архелаю, то не поручил бы ему столь ответственного дела, как ведение переговоров с Суллой. Поэтому можно говорить о том, что опала полководца не была связана с его военной деятельностью. Само поведение стратега во время этих переговоров, когда он неосмотрительно принимал подарки и знаки внимания Суллы, вызывало определённые подозрения. Что же касается вывода понтийских гарнизонов из городов без разрешения Митридата, то такое самоуправство явно попахивало изменой. Но стратег предателем не был, просто он слишком много на себя взял, и это в итоге его чуть не погубило. Судьба Диофанта, сына Асклепиодота, Архелая ничему не научила. История знает немало примеров того, что когда военные начинают лезть в политику, то правители государств вынуждены применять против них суровые меры. Я думаю, что Митридат здесь не был исключением.

К тому же надо было как-то объяснить своим подданным причины поражения в войне. Но поскольку Новый Дионис был безгрешен, то требовался козёл отпущения, а в свете последних событий Архелай подходил на эту роль идеально. Недаром в дальнейшем Митридат утверждал, что «моим первоначальным успехам помешал Архелай, последний из рабов, предав мое войско» (Гай Саллюстий Крисп). Хотя официально никто военачальнику обвинений не предъявлял, но почувствовав, что над ним сгущаются тучи, он поступил так же, как многие до и после него – ударился в бега. Однако, поскольку ему требовалось заработать доверие своих новых хозяев, Архелай, видя желание Мурены развязать войну, стал подстрекать наместника первым напасть на Понт. Возможно, стратег сумел нарисовать достаточно яркую картину приготовлений Митридата к войне, и Мурена, не получив постановления сената, развязал боевые действия против Понта. Пошел по стопам Мания Аквилия-младшего.

Битва на реке Галис