Он исчез с помощью Чоя, оставив почти осязаемую ауру распространявшейся вокруг него силы.

* * *

«Почему на свадьбах мафии звучит музыка мафии?» – спросила молодая девушка".

Никки записал эту фразу в свою тетрадь и задумался, потом продолжил:

«Имеет ли музыка принадлежность? А само существование? Дебюсси назвал сюиту „Море“. Чувствуем ли мы в ней привкус соли, движение волн, течения?..»

В спальне, отведенной ему Мисси Ричардс, горел только слабый ночник. Никки чувствовал себя привилегированной особой. Семейство Банни так мало знало о нем.

Он плыл под чужим флагом, таков был полученный им приказ. На Западе они с матерью носили имя старой служанки семьи – Рефлет. На Востоке его имя – Никки Шан, единственный сын Шан Лао.

«Способен ли Брехт, пишущий марксистские стихи, – написал он в тетради, – вознестись выше Вейля в марксистской мелодии?»

Для Никки Шана в жизни открыто не так много дорог. Отцу только предстояло пригласить его продолжить семейное дело. Напуганный ответственностью, Никки поискал для себя занятие, в котором не рисковал сразу обнаружить полную несостоятельность. Этим занятием стала для него журналистика. Итогом лета будет эссе «Письма отцу». Шан Лао не обладает родительским талантом, объяснила ему мать, Николь, но очень любит сына. Свидетельства этого были очень незначительны.

Отсюда заголовок: «Письма отцу».

Без стука дверь отворилась, и в комнату скользнула Банни, совершенно голая, но в босоножках на высоком каблуке. Она закрыла дверь и картинно изогнулась, выпятив грудь.

– Ко мне, жеребчик, – прошептала она.

Глава 7

Чарли Ричардс последним покинул Ричланд-Тауэр. Если вспомнить, как взбесило его поведение Чио Итало, самоконтроль Чарли следует назвать изумительным. Прием закончился благополучно. Никто не напился, не поссорился, не затеял драку. Покушение потерпело неудачу. Напитков и зонтиков от солнца хватило на всех. Кузина Пэм атаковала едва ли не половину присутствовавших мужчин. Завтра, слава Богу, воскресенье.

Было только два тяжелых момента: первый – когда, приветствуя гостей, Чарли почувствовал приступ тошноты, отвращения к себе. Но он справился, выстоял. Временно или навсегда – это покажет только дальнейшее отделение от империи Итало. Вторая отвратительная сцена – из-за Винса.

– Ох уж этот Керри, – ядовито ухмыльнулся Винс, – еще один несгибаемый Эль Профессоре вроде тебя. С чего ты взял, что мне нравится дразнить детей?

Улыбка Чарли, выдавленная с огромным трудом, должна была смягчить резкость слов:

– Когда ты воображаешь, что тебе это сойдет с рук, наверняка нравится.

– Эй, ты хоть и cornuto[9], но не монах!

– По крайней мере, не Синяя Борода.

При своей сухой арабской конституции Винс вспыхивал быстро.

– Придержи язык, Чарли. Следи за словами, когда говоришь с настоящим Риччи. – Его потемневшие от ярости глаза впились в светлые, холодные глаза Чарли. – И не делай вид, что много потерял бы, если б твоя кошелка-жена оказалась на шесть футов под землей. Можешь паясничать перед всеми этими вшивыми поборниками законности, это твоя работа.

Рот Чарли сжался в узкую щель.

– Винс, моя работа – «Ричланд-холдингз», и, слава Богу, не имеет отношения ни к тебе, ни к твоим рэкетирам, проституткам, продажным копам, вышибалам и прочей взрывоопасной шпане.

И он промаршировал из комнаты, слишком злой, чтобы продолжать разговор.

Вспоминая эту сцену, Чарли почувствовал, что у него горит лицо. Он попробовал, глубоко дыша, справиться с возбуждением. Впервые в этот сумасшедший день, после двух посланий от самой смерти, он получил возможность расслабиться. Чарли подошел к северо-западному углу террасы, наблюдая за умирающим над Адирондаками солнцем – текучим столкновением горячего, темно-красного и розовато-лилового цвета, которого не видел больше никто из обитателей Манхэттена, потому что, бедные глупцы, они не поднимались достаточно высоко.

Как упражнение в связях с общественностью сегодняшний день можно считать удачным. От венчального обряда в соборе Святого Патрика до приема в Ричланд-Тауэр, с лимузинами, скользящими по артериям и венам Манхэттена, как корпускулы[10] власти, это был день водораздела. Достойная прелюдия к предстоящему расщеплению клана. Посмотри на орла и решку. Это больше не две стороны монетки, а отдельные картинки! А если подумать, всего год назад он даже не слышал об Эйприл Гарнет.

Он просматривал годовой отчет «Ричланд-бэнк и Траст К°» и наткнулся на фотографию: поросль молодого леса, на переднем плане – трое или четверо в мохнатых шубах и шапках, работники банка, вырастившие эти сосенки на загрязненной нефтью Аляске, чтобы загладить вину перед испоганенной природой. Немного в стороне от них – изящная женщина со взъерошенной копной неожиданно седых, снежной белизны волос, подстриженных коротко, как на старинных портретах английских сквайров. Все в ней казалось Чарли таким знакомым – длинные ноги, широкие скулы, орлиный нос. Под фотографией было ее имя: "Д-р Эйприл Гарнет, менеджер «Ричланд-филантропиз».