Читаем Воин. Возвращение полностью

— Не на этих, Влад. Многое изменилось. Там где стежки были протоптаны — теперь трясина. Ночью не пройдешь. А днем — гоблины заметят. Так что хозяюшки твои, дело говорят. Зря серчаешь…

О, уже не хозяйка и подружка, а — хозяюшки…

'Ну, чего упрямишься, как баран перед новыми воротами?'

'Это кто?! — я чуть не подпрыгнул от злости. — Обложили?! Все умные, а я один дурак получается?'

'Получается…, получается…, получается… Это эхо…, эхо…, эхо…'

— Чего?! — от такого массированного наезда, я даже растерялся чуток.

'Собственно, чему ты удивляешься? В пустой-то голове, только эху и гулять, со сквозняком перекликаясь…'

— А с Хозяином я парочку ребят отправлю. Не волнуйся… — повторил Титыч, решив, что это я его не расслышал. — Главное, сам на рожон не лезь. И девушки тебе в этом, тоже пригодятся. Будешь осторожнее…

* * *

Дорогу сквозь топи девчонки знали. Оно и не удивительно, сколько раз хаживали сюда за разными ягодами. И все-таки провалиться в трясину исхитрилась одна из них. Получив очередное восемьсот шестьдесят четвертое, последнее китайское предупреждение, в виду инсинуаций по поводу системы проветривания чердачных помещений и обещание кое о чем подумать вслух, дух моего тезки постарался изо всех сил. Я 'вспомнил' об этих болотах все!

Естественно, сначала была сцена примирения с искренним уверением, что впредь, никогда. Полнейшее повиновение и никакого волюнтаризма. Потом, переправа на лодке, в обвод острова. Не волоком же ее тащить…

Помню, как-то хохотал от души над геологом, спросившим у чукчи в лодке, на веслах которой сидела беременная женщина: 'что он делает?', и получившим ответ: 'жену в роддом везу'. Мои женщины хоть и не беременны, тьфу-тьфу-тьфу, ну так и я не чукча. А посему место на веслах мне было уготовано по умолчанию. Ничего, приноровился, поднатужился и… справился. Трудно с непривычки, но и не бином Ньютона.

Дальше передвигались ломаным зигзагом. Ориентируясь по приметам… Очевидным девушкам, и скрытым для меня. Пока я окончательно не потерял терпения и не поговорил по душам с подселенцами. Сразу полегчало. Привычный к болотистой местности, Влад Твердилович, заранее знал: куда шагнуть, а в которую сторону, невзирая на заманчивую гладь, соваться нельзя.

А примерно спустя полчаса, я обратил внимание, что хлюпанье и чваканье, производимое вразнобой нашим трио, превратилось в слаженный дуэт. Оглянулся и не увидел Милки.

Хорошо, не успели далеко уйти. И то, трясина уже успела втянуть девчонку по пояс. Вроде нестрашно, но у пигалицы от талии до подбородка всего ничего, чуть больше пяди. А главное, глазенками сверкает, на личике вся прямо, как луна белая и молчит… Но вилы не выпустила. Так мы ее и вытащили. Сперва подвели поближе, как большую рыбу, чтоб не сорвалась, а потом и на ноги поставили. Трясется, дрожит, зубами такую дробь выбивает, что аж самому холодно стало и, опять, молчит.

— Эй, чудо, ты пискни хоть что-нибудь. Или совсем онемела со страху? Нас почему не позвала?

— Т-т-так… м-м-могли… ус-с-слышат-т-ть…

Мать моя женщина, а отец мужчина! Она оказывается в героиню поиграть захотела. Партизанка, дочь партизана! Медаль за мужество, посмертно получить захотела.

Пощечина хлестнула, как выстрел. Каюсь, не сдержался. Если б не Листица, девчонка точно опять улетела бы на глубину. А так только качнулась всем телом.

— Спасибо…

Порву, как тузик грелку! Своими руками задушу дуру, чтоб потом совесть не мучила. Идиотка! Что она там бормочет?! Какое 'спасибо'? Кому 'спасибо'? Мне?!

Милка шагнула вперед и уткнулась лицом мне в солнечное сплетение. Плечики ее вздрогнули. Хотя, какое там 'вздрогнули', ее ж колотит, как в лихоманке.

— Испугалась, — провел я ладонью по мокрой спине, ощущая под рукой странный холод.

— Нет… Замерзла… Там… родник… Я… прямо… в… него… угодила…

Родник — это серьезно. Плавали, знаем. Она ж в нем не меньше десяти минут просидела.

— Где здесь можно, если не огонь развести, то хоть на сухом посидеть?

Листица поняла.

— Тут, нигде. А вот если чуток в сторону свернуть, то есть один островок.

— Тогда, вперед. Гляди в оба, хватит с нас одной утопленницы, но — поторопись, солнышко. Если мы ее сейчас не отогреем, то до утра…

Как чувствовал. И все же дал себя уговорить. Прямо, затмение нашло. Нужен был проводник, так взял бы кого из парней. На крайний случай — Листицу. Так нет же, потащились всем семейством. В общем, можно было еще долго и нудно пенять себе, но дело это скучное и бесполезное. Французы называют подобное самокопание — красноречием на лестничной клетке. Дверь уже захлопнулась, а ты все прокручиваешь в голове, как бы пошел разговор, если б ты сказал вот так, а не так…

Подсознание, пытаясь съехать с темы, тут же выдало очередной анекдот.

Преферансист на мизере поймал три вагончика. От избытка эмоций — заработал инфаркт и умер. На похоронах за его гробом идут те три товарища, с которыми он, расписывал последнюю пульку. Тишина, скорбь. И вдруг один говорит: 'А знаете, парни, я тут прикинул. Если бы покойный пошел не с пик, а червей — было бы еще хуже'.