Читаем Воды слонам! полностью

День за днем Верблюд проводит за сундуками, лежа на одеялах, которые мы с Уолтером постелили ему на полу. Паралич его достиг такой стадии, что, пожалуй, он не смог бы выползти из своего тайника, даже если захотел бы, но поскольку он ужасно боится, что его поймают, то даже и не пытается. Каждую ночь, когда поезд набирает ход, мы оттаскиваем сундуки и усаживаем его в уголке или укладываем на раскладушку — в зависимости от того, хочется ли ему посидеть или полежать. Уолтер настаивает, чтобы Верблюд лежал на его раскладушке, а я — чтобы на моей постели. Так что я вновь сплю на попоне в углу.

Через несколько дней нашего сосуществования у Верблюда начинается такой тремор, что бедняга не может вымолвить ни слова. Уолтер, вернувшись к полудню в вагон с едой для него, приходит в ужас. Верблюд настолько плох, что Уолтеру приходится разыскать меня в зверинце, но за мной наблюдает Август, и отойти мне не удается.

Ближе к полуночи мы с Уолтером сидим бок о бок на раскладушке, выжидая, когда поезд тронется. Наконец он приходит в движение — ив тот же миг мы вскакиваем и оттаскиваем сундуки.

Уолтер встает на колени, берет Верблюда под мышки и усаживает, после чего вытаскивает из кармана фляжку.

Едва ее заметив, Верблюд тут же переводит взгляд прямо на Уолтера. Глаза его наполняются слезами.

— Что это? — быстро спрашиваю я.

— А сам-то ты как думаешь? — отвечает Уолтер. — Выпивка. Причем хорошая выпивка.

Верблюд дрожащими руками тянется к фляжке. Уолтер, поддерживая его в сидячем положении, отвинчивает колпачок и подносит фляжку к губам старика.

Проходит еще неделя, но Марлена и носа не кажет из своего купе. Я так по ней соскучился, что только и думаю, как бы это ухитриться заглянуть в окошко, чтобы меня не заметили. К счастью, благоразумие берет верх.

Каждую ночь я валяюсь без сна в углу на своей вонючей попоне и проигрываю слово за словом наш последний разговор. Вновь и вновь прохожу тот же мучительный путь, от неверной радости до сокрушительного изгнания. Понятное дело, она только и могла, что меня выгнать, но смириться все равно трудно. Стоит лишь вспомнить — и я прихожу в такое смятение, что извиваюсь и мечусь на попоне, пока Уолтер не начинает возмущаться, что я мешаю ему спать.

Все дальше и дальше. Обычно мы проводим в городе не больше дня, но по выходным иногда останавливаемся и на два. На перегоне между Берлингтоном и Кеокуком Уолтеру, не без помощи изрядной порции виски, удается выведать у Верблюда имя и последнее известное ему место проживания его сына. Во время следующих наших остановок Уолтер сразу после завтрака уходит в город и не возвращается почти до самого представления. В Спрингфилде ему удается наконец установить контакт.

Поначалу сын Верблюда отказывается его забрать. Но Уолтер настаивает. День за днем он вновь и вновь уходит в город, ведет переговоры по телеграфу, и к пятнице сын наконец соглашается встретить нас в Провиденсе и взять старика под опеку. Это означает, что нам придется прятать его за сундуками еще пару недель, но у нас появился хоть какой-то выход. Что несравнимо лучше, чем ничего.

В Терр От Милашка Люсинда внезапно отдает богу душу. Придя в себя после ужасного, но недолгого потрясения, Дядюшка Эл берется за организацию подобающего прощания с «нашей возлюбленной Люсиндой».

Через час после выдачи свидетельства о смерти Люсинду укладывают в аквариумный отсек фургона для бегемота и впрягают в него две дюжины вороных першеронов с плюмажами.

Дядюшка Эл взбирается на козлы рядом с кучером, просто вне себя от горя. Миг спустя он щелкает пальцами, и траурная процессия отправляется в путь. Фургон медленно движется по городу, а вслед за ним идут все до единого работники «Самого великолепного на земле цирка Братьев Бензини», которых худо-бедно можно предъявить публике. Дядюшка Эл безутешен, он рыдает и сморкается в красный носовой платок и лишь иногда позволяет себе поднять глаза, дабы оценить, не слишком ли быстро движется процессия и поспевают ли собраться зеваки.

Прямо вслед за фургоном для бегемота идут женщины в черном, прижимая к уголкам глаз изящные кружевные платочки. Я шагаю позади, в окружении рыдающих мужчин с мокрыми от слез лицами. Дядюшка Эл пообещал три доллара и бутылку канадского виски тому, кто выложится больше всех. Такого горя мир еще не видывал: даже собаки — и те подвывают.

На площадь вслед за нами приходит не меньше тысячи горожан. Когда Дядюшка Эл встает на своей колеснице в полный рост, толпа умолкает.

Он снимает шляпу и прижимает ее к груди. Достает из кармана платок и промокает глаза. Разражается душещипательной речью и приходит в такое смятение, что ему еле удается себя сдержать. Речь он завершает словами о том, что сам непременно отменил бы вечернее представление из уважения к покойной. Но не может. Это не в его власти. Он человек чести, а Люсинда, лежа на смертном одре, взяла его за руку и заставила пообещать — нет, поклясться, — что ее близкая кончина не нарушит цирковой программы, и тысячи зрителей, с нетерпением ожидавшие представления, не будут разочарованы.