Читаем Водоворот полностью

— Как обкрадываем? — удивился Тимко.

— Будто не знаешь? А бочонок с медом кто украл?

Тимко натянул картуз и метнулся к двери. Девушка кинулась ему наперерез. Он оттолкнул ее и выскочил во двор. В два прыжка очутился возле подводы, схватил спящего Охрима за грудки и рванул к себе. Тот замотал головой, вытаращил глаза.

— Где мед? — коротко спросил Тимко.

Охрим вытер рукавом слюну, захлопал ресницами:

— Какой мед?

Не выпуская Охрима из рук и не давая встать, Тимко поволок злодея к хлеву. Из хаты выскочил растрепанный хозяин, стал кричать, размахивая руками:

— Пусти его! Что ты делаешь? Пусти!

Но Тимко не слышал крика; тяжело дыша, тащил Охрима дальше. Лицо его налилось кровью, стало страшным. За отцом выбежала дочь и схватила Тимка за рукав, но он так глянул на нее, что она отшатнулась. Подбежали заспанные трояновцы, завопили: «Что вы, сбесились, что ли?!» — и стали растаскивать дерущихся. Тимко, с безумными глазами, вертелся, как вьюн, пытаясь вырваться из сильных мужичьих рук. Охрим стоял, зло усмехаясь, вытирая ладонью разбитую губу.

— Чего пристали, глупые? — промямлил он.— Ну, нашел бочонок меду, полакомился немножко.

Он пошел в хлев и принес оттуда завернутый в солому и разное тряпье бочонок,— видно, подготовил, чтоб везти в Трояновку. Хозяин взял бочонок и сказал так, словно извинился за Охрима:

— Если б хоть попросил, а то…— и, не договорив, направился к хате.

Трояновцы тоже разошлись, не глядя друг на друга и не разговаривая между собой.

Вечером, когда нагруженные подводы двинулись в путь, хуторская красавица догнала Тимка за выгоном, сунула ему в руку что-то твердое в чистой тряпочке, опустив глаза, сказала:

— Приедешь еще?

— Не знаю. Если пошлют — приеду.

— К своей дивчине рвешься?

— А хоть бы и так…

Она круто повернулась и, свесив голову набок, пошла обратно. Тимко побежал догонять свою подводу. Догнав, он оглянулся. Степная красавица стояла на дороге еще с какой-то хуторской девушкой и что-то говорила ей. Спустя некоторое время они громко засмеялись и медленно побрели к хутору. А потом, сколько Тимко ни оборачивался, ни одна из них не посмотрела в его сторону. Они говорили о чем-то своем, и какое им было дело до него? «Вот и пойми этих девчат,— горько думал Тимко.— То листочком припадет, то бурлит ключом. Верно, они только для того и родились на свет божий, чтоб свой характер паскудный показывать».

Тимко развернул тряпочку: в ней лежал кусок искристого меда. Он лизнул его языком и зажмурился от удовольствия. «Точно Орысины губы, сладкий»,— подумал он и сразу почувствовал, как шевельнулась где-то под сердцем дремавшая тоска и больно защемило в груди. Он тяжко вздохнул и остановился на минуту посреди дороги, чтобы свернуть цигарку.

*

Поздно ночью последним выехал из хутора Гнат Рева.

Остановившись возле разобранной хаты, Гнат долго глядел на разбросанные во дворе темные кучи бревен. Хутор утонул в густой темноте теплой весенней ночи. Вокруг стояла тишина, только слышно было, как далеко в степи тарахтит трактор.

«Скажу, что половину хуторян уже переселил, а завтра нажму, чтобы и остальных перевезли»,— решил Гнат и, хлестнув коня, поскакал сонным хутором. В ночной тишине топот копыт раздавался четко и звонко. На степной дороге Гнат придержал коня. Он был настроен мирно и безмятежно, как всегда, когда дела шли хорошо, насвистывал веселую песенку, но усталость все больше овладевала им, и он, отпустив поводья, задремал.

Окутанная таинственным мраком, нежилась земля, как девушка в объятиях любимого; и если припасть к ней щекой — услышишь ее теплое и нежное дыхание, горьковатый привкус срезанных плугом корней; с полей доносились неясные шорохи, шелест сухого бурьяна под чьими-то осторожными шагами, легкое шуршание травы, слабый писк,— верно, бегали у своих нор суслики, а может, возвращались с неудачной охоты лисицы. Иногда в воздухе слышался шум крыльев — это пролетали ночной сычик или летучая мышь. Изредка из степных далей долетал тоскливый крик, не оставляя ни эха, ни отголоска,— то кричала сова, и от этого становилось страшно и тоскливо. Гнат просыпался и испуганно озирался вокруг. Он на минуту останавливал коня, прислушивался и почему-то сворачивал на проселочную дорогу, но, не проехав и десяти шагов, снова возвращался на большак. Конь, почуяв знакомую дорогу, бежал веселее, но возле Трояновского яра вдруг остановился как вкопанный, дрожа и перебирая ушами. Гнат больно ударил его плетью по животу. Конь нехотя пошел, осторожно пробуя тонкими ногами землю и дрожа еще сильнее. Стали спускаться в темный овраг; оттуда веяло холодом и мраком пропасти. За кустами терновника послышался тихий шорох.

— Кто там? — громко спросил Гнат.

Но кругом было тихо. Гнат двинулся дальше, вниз, где журчал ручей. Одним прыжком конь перелетел через него и, напрягшись, вынес всадника на крутой склон. И тут Гнат услышал, как сзади что-то затрещало. Он остановил коня, оглянулся, и в ту же секунду из оврага грянули подряд два выстрела. Гнат, припав к гриве коня, помчался селом.