Я принял удар, не слишком обижаясь на Сауля; куда больше меня озадачила его враждебность. Я не был его фанатом — куда ближе к нему был Хота, которого он поддерживал в истории с отцом, затем Асьер и наконец Лучо.

Но и я был за многое ему благодарен. Например, он посоветовал мне гордиться прозвищем и воспринимать его как тотем — так поступали древние с духами животных, которыми восхищались и чьи сильные стороны желали сделать своими собственными.

Постепенно я перестал обижаться на Лучо, который мучил меня этим прозвищем, и начал потихоньку к нему привыкать — сначала со смирением, затем с растущей симпатией. Так и ношу его по сей день. Полностью с ним отождествился.

Это был отличный совет, и я по-прежнему был благодарен Саулю.

Был я признателен ему и за усилия сделать то лето неповторимым, и за то, что он тщательно подыскивал к нам подход, стараясь не задеть уязвимое подростковое эго.

Я плохо понимал его теперешнюю враждебность, но, как ни крути, мы в самом деле ворвались в его жизнь со множеством бестактных вопросов, потревожили память об умершей дочери… Мне такое тоже не понравилось бы.

— Мы еще не знаем, Сауль, — вмешалась Эстибалис, видя, что писать я ничего не намерен. — Мы приехали в Сантандер, чтобы сопоставить сведения, которые имеем на сегодняшний день, и определить, достаточно ли общих черт, чтобы сделать вывод об одном и том же исполнителе.

— Исполнителях, — поправил ее Сауль, и голос его прозвучал так, словно его ударили хлыстом. — Исполнителях.

«Вижу, ты все понял, — написал я. — И у тебя явно есть своя теория о том, кто виноват».

— Любопытно, что ты сказал это, Унаи. Любопытно, что ты сказал…

16. Дом Пандо-Аргуэльеса

21 ноября 2016 года, понедельник

В Сантандере лило как из ведра, и нам пришлось бежать, чтобы укрыться в машине. Дождь распугал почти всех студентов, парковка опустела. Старинное здание, облицованное кирпичом, выглядело более величественно в отсутствие студентов, нарушающих своей суетой торжественную тишину его колонн. Когда-то я был таким же, как они, вечно суетился, тревожился о грядущих экзаменах… Теперь в моей жизни были другие приоритеты: задержать убийцу, восстановить речь, смириться с новостью, которую преподнесла мне Альба.

— Что он имел в виду, заметив, что любопытно, что ты спросил его о подозреваемых? — спросила Эстибалис после того, как Сауль проводил нас до двери своего кабинета с явным намерением вышвырнуть вон.

«Я удивлен не меньше тебя. Я ничего не знал о смерти Ребекки, наши ребята никогда это не обсуждали. Но дело в том, что мы долгие годы не упоминали то лето по причинам… — мне потребовалось время, чтобы подобрать и написать слово, — по очевидным причинам. Как я ухитрился про это не знать, Эсти? Не помню, чтобы исчезновение Ребекки Товар обсуждалось в новостях, в «Коррео Виториано» или в «Диарио Алавес».

— Я тоже ничего не слышала, но мне тогда было… десять лет. Ежегодно исчезают четырнадцать тысяч человек, и большинство из них возвращаются домой. Как правило, это подростки, сбегающие от родителей, как собственных, так и приемных. Изредка какое-нибудь исчезновение мелькает в заголовках — как правило, из-за особых обстоятельств, — рассуждала Эсти вслух по пути в Виторию, которая обещала быть такой же промозглой, как и Сантандер. — Руководство кантабрийской газеты вело себя образцово, поддерживая контакт с полицией, но не превращая эти новости в цирк. Милан искала сводки об исчезновении Ребекки Товар в газетном архиве, но нашла лишь беглое упоминание о пропавшей четырнадцатилетней девочке и ее инициалы. В газете не было ни слова о полученных фотографиях. Не было паники, новость не красовалась на первой полосе.

«Кстати, инспектор Гауна, что ты думаешь насчет Милан?» — написал я, когда мы прибыли в город, и искоса посмотрел на Эсти. Наша новая коллега казалась мне любопытным экземпляром.