— Жену? Бедняжка, как можно такое о ней говорить после того, как все закончилось… Насчет Синей Бороды — это не я придумал. Когда Асунсьон Переда умерла, люди перестали бояться и распустили языки. Здесь всегда ходили слухи, что Сауль расправился с ней, когда подросла его дочь, что вкусы у чувака были странные и взрослые бабы его не интересовали. Он их гнал от себя в три шеи, по крайней мере, тут, в деревне: всех отшивал и всем отказывал. Нет, я имею в виду эту ведьму, его сестру Сару Товар. Эта снобка разрушила жизнь моей матери… Слушайте, давайте зайдем в подсобку, если вам не сложно. Не хочу, чтобы нас видели вместе и кто-нибудь вас узнал. Вы же тот самый Кракен из Витории, верно?

В качестве ответа я что-то промычал; разговор меня утомил.

В этот момент из подсобки вышла пожилая женщина и подошла к парню.

— Все в порядке, сынок? Я слышала чьи-то голоса.

— Все хорошо, бабушка. Это преподаватель из универа; мы рады видеть друг друга. Не могли бы вы оставить нас наедине на некоторое время? Нам нужно поговорить…

В заведение вошла пара американцев с путеводителем под мышкой: бабушка подхватила поднос с кексами, собираясь их обслужить.

Я воспользовался паузой, пролез под прилавком, поднялся вслед за парнем по деревянной лестнице и вошел в подсобку. Внутри все было в стиле ретро и пахло коровьим молоком. Запах подсобки напомнил мне раннее детство, когда во время полдника я смотрел по телику черно-белых клоунов, защищенный успокоительной близостью родителей.

Парень пригласил меня присесть на старый стул из шпона с алюминием и уселся рядом. Вид у него был напряженный и настороженный.

— Давай, рассказывай все, что знаешь.

— Видите ли, я думаю, что мой отец всю жизнь бегал за Сарой Товар. Он был старше ее; познакомились они в деревне, потом оба изучали медицину, а в девяностые работали в Вальдесилье. Я могу рассказать вам лишь то, что слышал от мамы: в семье Товар все были странные: мать Сары и Сауля не вставала с постели последние годы жизни, отец был очень религиозен и очень строг, а брат и сестра были очень близки, просто очень близки. Не знаю, понимаете ли вы меня…

— Я бы предпочел, чтобы ты выражался более ясно.

— Здесь, в деревне, всегда говорили, что Сара и ее младший брат были неразлучной парой; многие видели, как они держатся за руки, а иной раз и целуются.

— В деревнях часто ходят нездоровые сплетни, — заметил я.

— Тут дело другое. Об этом говорили вообще все. И болтуны, и молчуны. Знакомые, соседки, близкие… Это были не просто деревенские слухи. Мама говорит, что отец очень злился, когда это слышал. Со временем я узнал, что Сара много раз отвечала ему отказом; в конце концов он женился на моей матери, но это для него мало что значило. Мать с ума сходила от ревности, узнав, что они работают в одной больнице.

— Твой отец лечил дочь Сауля?

— Да, и сразу после этого мои родители расстались.

— Почему?

— Потому что Сара, которая к тому времени была в больнице заметной фигурой, и мой отец закрутили роман. Отец ушел к ней. Однажды ночью не явился домой ночевать. Мама не выдержала, собрала его вещи в чемодан и поставила у двери. Она была беременна мной, для нее было невыносимо остаться одной с ребенком. Отец исправно платил алименты, но в моей жизни отсутствовал: его не было на моем первом причастии, он ни разу не появился в Рождество… Он выкинул меня из своей жизни. Теперь вы понимаете, почему я не особо люблю этих Товаров, и меня просто бесит, что в университете мне приходится видеть профессора Сауля каждый божий день.

Отсутствующий отец…

Парень продолжал что-то говорить, он был очень взволнован. Я смотрел на него с сочувствием, спрашивая себя, не расскажет ли моя дочь незнакомому собеседнику через двадцать четыре года историю о своем отсутствующем отце.

57. Утиный фонтан

24 июля 1992 года, пятница

Унаи растерянно брел сквозь толпу, которая двигалась по Кутчи, подпрыгивая и пританцовывая.

Неделю он провел в Вильяверде, помогая дедушке с комбайном и пытаясь оправиться от того, что произошло в Кантабрии.

Его брат Герман, в то время одиннадцатилетний мальчик, испугался, когда увидел бинты у него на руках. Дед, внешне невозмутимый, шепнул: «Потом расскажешь, давай не будем пугать мальчонку». А когда Герман лег спать, дедушка наложил ему самодельную мазь, изготовленную из горных трав, которая выглядела как обыкновенная грязь, зато от нее отлично затягивались раны.

Через несколько дней Унаи наконец снял повязки, и все вернулось на круги своя — быстрее, чем он думал.

За первым робким звонком Хоты позвонили Лучо и Асьер. Все избегали говорить о том, что произошло в последний день лагеря; это был своего рода уговор молчания, который они соблюдали всю свою жизнь. Впереди маячила важная дата: в пятницу был канун праздника Сантьяго[46], и в ту ночь они дали себе слово устроить в Витории настоящий пожар, спалить Старый город, а заодно и все проблемы вместе с дурными воспоминаниями…

Все, они хотели сжечь все.