Лучо должен был стоять всего в нескольких метрах от него в живой человеческой цепи, соединяющей море с твердой землей.

Унаи повернул голову в сторону берега, борясь с очередной волной.

Он чувствовал, что слабеет. Волны несли его неведомо куда, еще удар — и он окажется возле Мариан; однако он не был уверен, что ему самому не понадобится помощь, чтобы вернуться на берег.

Унаи сделал последний рывок, и на один краткий миг ему предстало видение: трое друзей, Сауль и Аннабель стоят на берегу, глядя на эту сцену и не делая попыток ни выстраиваться цепью, ни прыгать за ними в волны.

Он сосредоточился на красной футболке с эмблемой барселонской Олимпиады и сократил дистанцию, пока не приблизился к телу, бившемуся у подножия утеса. Край футболки зацепился за острый выступ.

Унаи посмотрел на Мариан; та была без сознания, на голове — открытая рана. Отчаявшись, он впервые подумал, что сейчас погибнет под пристальным взглядом ничего не предпринимавших друзей, новоиспеченной девушки и учителя.

50. Коста-Кебрада

10 января 2017 года, вторник

— Нам лучше вернуться в кресла, — сказала Эстибалис. — Сауль, тебе есть что нам рассказать.

— Я знаю, инспектор. Знаю, — озабоченно пробормотал он.

Я вопросительно посмотрел на Эстибалис: «Что, черт возьми, здесь происходит?» И она взглядом ответила: «Сейчас увидишь».

— Слушаю, — сказал я.

— Лучше почитай, — сказал Сауль и протянул мне папку, очевидно, с медицинской документацией: вверху каждого листа виднелся логотип больницы.

— А нельзя ли что-то вроде резюме? — отозвался я, просматривая толстую пачку медицинских отчетов и анализов; некоторые были отпечатаны на машинке, другие — бо́льшая часть — написаны от руки неразборчивым врачебным почерком.

— Ребекка страдала, страдает, страдала… — забормотал Сауль и на секунду умолк, беспомощно сжав губы. — В общем, у Ребекки был сложный диагноз. Ей поставили параноидальное психотическое расстройство, усугубляемое безутешной скорбью после смерти матери… и нереализованным комплексом Электры.

— А можно человеческим языком? — взмолился я.

— Каждая девушка переживает в своей жизни период влюбленности в отца. Эту влюбленность называют комплексом Электры, в честь греческого мифа о дочери Агамемнона, царя Микен. Это случается в возрасте четырех лет, когда девочка представляет себя возлюбленной собственного отца, а мать становится лишней. Это нормальная стадия развития, необходимая для созревания девочки, поскольку разрывает созависимость с матерью, имевшуюся до сих пор, и на некоторое время мать превращается в конкурентку, в противника. То же самое касается мальчиков. В их случае это называется Эдиповым комплексом, в честь мифа о царе Эдипе, пересказанного Софоклом. Этот комплекс универсален, то есть повторяется во всех нас. Моя дочь пережила период Электры и соперничества с матерью, когда была маленькой, как и любая другая девочка, но после гибели Асунсьон ее комплекс Электры вернулся, и присущее ей богатое воображение вдохнуло в него новую жизнь. И дело не только в этом: смерть матери послужила триггером для хрупкой психики. Фантазии обострились, и она утратила связь с реальностью. Классический психоз.

Мы с Эстибалис переглянулись: все это звучало неожиданно.

— Между тем, что происходило на самом деле — нормальными, здоровыми отношениями, которые сложились у нас с Ребеккой как у овдовевшего отца и дочери, — и тем, что творилось в ее голове, пролегала пропасть, — продолжал он. — Потеряв мать в двенадцать лет в результате несчастного случая, моя дочь не сумела пройти через обычные фазы переживания утраты. Казалось, потерю она приняла без лишних слез и скорби и жила дальше, как будто ничего не произошло. Счастливый, смеющийся, жизнерадостный ребенок… Но она была нездорова. Я был вне себя от горя, а она мечтала о том, чтобы пойти в кино, держась за руки, и прохожие видели нас на бульваре Переда с мороженым из «Регмы»… Она стала капризным деспотом, я же был мягок и уступчив. Я обратился к сестре за помощью — она была тверже меня, умела выстроить границы. Ребекка была против того, чтобы Сара приехала к нам на лето пожить. А затем настал страшный позор…

— Какой позор?

— Ребекка рассказала сестре, что я к ней прикасаюсь, описывала вещи, которые я предпочитаю не называть, потому что мне все еще стыдно. Сестра знала, что это не может быть правдой, и посоветовалась с коллегой из больницы Вальдесилья. Тот объяснил нам, что у Ребекки тяжелое психическое расстройство, и после обследования настоятельно посоветовал госпитализировать ее. Это был худший момент в моей жизни. Антипсихотические препараты, которые ей назначили, ингибиторы дофамина и серотонина превратили ее в зомби. На нее невозможно было смотреть, и все это свалилось на меня совершенно неожиданно.

Мы смотрели на Сауля.

Мы ему верили.

Бедняга.