У меня в голове сейчас словно щелкает фотокамера, и я знаю, что этот снимок надолго сохранится в моем мысленном фотоальбоме. На нем — Ясмин и перед ней на столе «Дары моря с волосами ангела». Сквозь завесу пара видно, как ее удивительное лицо плывет над чашей с едой, и розоватые отблески экзотического блюда пляшут на ее бледной коже. И медленно поднимается к ее большим, столь соблазнительным губам слегка поддерживаемый палочками витой канат лапши. Она поднимает голову и видит, как я за ней наблюдаю. А я гляжу на нее и думаю, мол, как же повезло этой лапше, просто чудо. Для нее, лапши то есть, Ясмин — что-то вроде богини. И вершина самых смелых мечтаний всякой уважающей себя лапши — слияние со своим божеством. Достижение полного единства с божественной природой. Говорят, все в нашей жизни когда-то случается впервые; вот и сейчас впервые в жизни позавидовал лапше.

— Как ты думаешь, что он хотел этим сказать? — спрашиваю я после того, как особенно длинный «волос ангела» завершает свое блистательное восхождение к божественным губам. — Про то, что Америка — это «дом храбрый воин, а не земля свободный человек».

— Мне кажется, он имел в виду курение. Что привычка имеет больше общего с храбростью воина, чем со свободой. Храбрость, с которой встречаешь возможно ужасные последствия, против свободы курить или не курить.

— Вот гад, он у нас, оказывается, не только нацист, он еще и философ.

Я протягиваю ей свою пачку «Силк кат». Она берет сигарету и закуривает. Сквозь зеркальную витрину слышно, как где-то завывает карета скорой помощи, причем сирена ее издает не привычное высокое завывание «уоу-уоу», а какое-то другое, совершенно незнакомое. Возможно, такой сигнал эффективней в условиях интенсивного дорожного движения. Тяжелый такой низкий рев, словно пукает какой-нибудь металлический гигант.

Я вдруг подумал, что люди поколения Вальдзнея, да еще побывавшие там, что бы они ни наворотили в своей жизни, должны иметь представление о храбрости и о свободе.

4

Наконец дозвонился до Хилари. Сегодня суббота, и она решила никуда не ходить, посидеть дома, отдохнуть, побездельничать. Слышно, как в ее комнате работает телевизор. Мужские голоса, смех. «Так что там все без изменений», — говорит кто-то очень знакомым голосом. Есть ли у меня для тебя новости? На какой-то миг меня охватывает острая тоска по моему старому тихому Лондону.

— Как провела вчера вечерок? — спрашиваю я. То есть где ты, черт бы тебя побрал, шлялась?

— О, я была у Джулии, на таком маленьком сборище. Пришли ее друзья из группы карибской музыки. Мы там все слегка перебрали. Пришлось пристроиться у нее на диванчике. — Сборище? Перебрали? Нет, я просто не узнаю Хилари. — А как твой Нью-Йорк?

— Не поверишь, дурдом какой-то. Этот, извини за выражение, нацист — по-моему, просто жулик. А тип, который тут работает на Монти, полный мудак. Вдобавок у него полный рот зубов. Больше, чем надо.

— А Ясмин?

— Ясмин? — Что-о? — Ну, Ясмин — единственный нормальный человек на весь город, насколько я могу судить.

Дзинь-дзинь. Дверной звонок Хилари ни с чем не спутаешь. Я гляжу на часы. Кто это заявился к ней посреди ночи?

— Ой, черт, кто-то пришел, подожди минутку, милый.

Из своего номера в Манхэттене я слушаю, как за три тысячи миль, в одном из домов Северного Лондона, тарабанит телевизор: «Майкл Портилло… Майкл Джексон… Принцесса Майкл Кентская (смех)… и банка сардин» (смех).

— Извини, дорогой, — говорит Хилари, слегка запыхавшимся голосом. — Это Джулия. Забежала пошушукаться… она тут познакомилась с одним парнем…

— Да? А кто он такой? — Джулия? А я-то думал, что она свою жизнь посвятила Хьюго.

— Она познакомилась с ним буквально на днях. Ну вот и пришла поговорить, что мы про него думаем. Ах да, между прочим, сегодня опять звонила Оливия. Хотела узнать твой номер в Нью-Йорке. Я дала. Надеюсь, ты ничего не имеешь против?

— Не знаешь, зачем я ей понадобился?

— Что-то такое опять связанное с ее отцом. Там у них происходит что-то странное. Кажется, он пришел в себя после удара и заговорил на идиш.

Я так бешено хохочу, что мышцы на животе готовы порваться. Проходит целых две, а то и три минуты, пока я прихожу в себя. «Когда просыпаешься, весь покрытый сосновыми иголками, разумно допустить, что спал под сенью какой-нибудь долбаной сосны».

— О господи, Хилари. Это действительно смешно, — удается мне наконец сказать, когда я немного успокаиваюсь. Но тот факт, что я вижу только смешную сторону в случившемся несчастье, на нее не производит никакого впечатления. — Она еще что-нибудь сказала? Только будь осторожней, а то меня самого кондрашка хватит.

— Что-то такое про Дэйва Кливера. Что Клайв интересуется, удалось ли тебе что-нибудь раскопать про него.

— Да? — Внезапная слабость. Кружится голова, сосет под ложечкой.