Между тем, незадолго до визита к владыке Иакову, я мало–помалу стал знакомиться с православными людьми. Вскоре после той самой памятной первой службы в лондонской «русской церкви» я стал студентом Оксфорда. Первые четыре года мы изучали классику — древнегреческих и латинских авторов — и немного — современную философию. Затем я остался еще на два года, чтобы изучать богословие. (Так сложилось, что я никогда не учился в англиканском теологическом колледже и не нес служения в Англиканской Церкви. ) В Оксфорде у меня появилась возможность встретиться с православными людьми лицом к лицу. В частности, мы познакомились с Николаем Зерновым, преподававшим у нас православную культуру. До сих пор я с огромным удовольствием вспоминаю о том, как радушно и щедро Николай и Милица Зерновы принимали своих многочисленных гостей, о веселой, непринужденной атмосфере, царившей в их доме. Там же я встретил отца (впоследствии архиепископа) Василия Кривошеина, служившего тогда в маленькой церкви в Оксфорде и готовившего свое классическое издание «Слов» преп. Симеона Нового Богослова. Передо мной открылся новый мир, когда я впервые услышал от него, как преп. Симеон описывает свои видения нетварного Божественного Света; постепенно я начинал осознавать, насколько важное место занимает в православном богословии тайна Преображения Христова.

Во время учебы в Оксфорде, под влиянием моего близкого школьного друга Дональда Олчина, я стал активно участвовать в жизни Содружества св. Албания и преп. Сергия, которое должно было способствовать объединению Англиканской и Православной Церквей. Решающее влияние оказала на меня летняя конференция Содружества. Именно здесь я услышал, как англикане — архиепископ Майкл Рэмси, о. Дервас Читти и проф. Х. А. Ходжес говорили о том, что именно православная традиция сохранила ту всеобъемлющую полноту христианского Предания, которой так недостает Англиканской Церкви, и потому мы, члены Содружества, призваны помочь нашим английским братьям открыть для себя Православие.

Их воодушевление передалось и мне, но что–то меня по–прежнему не удовлетворяло. Я хотел полностью, осязаемо участвовать в жизни Церкви. Чем больше я узнавал о Православии, тем больше понимал: вот чего я в сокровенной глубине души всегда искал и во что верил. Я не считал Православие устаревшим, чужим или экзотичным. Для меня оно было не чем иным, как просто христианством.

Церковь одна

Мое знакомство с православием началось, главным образом, со встречи с русской православной традицией. Я буквально на одном дыхании прочитал «Сокровищницу русской духовности» Г. П. Федотова и «С русскими паломниками в Иерусалим» Стэфена Грэхема. Меня сразу пленил преп. Серафим Саровский, о котором я узнал из не совсем правдоподобного, но, несомненно, трогательного рассказа Юлии де Бособр «Огонь на снегу». Однако в том, что касается богословия, решающей вехой на моем пути стал краткий очерк Алексея Хомякова «Церковь одна». По сути, он описывал то самое общение святых, которое пережил я, стоя на всенощной в лондонской «русской церкви»:

«Церковь одна, несмотря на видимое ее деление для человека, еще живущего на земле. (… ) Живущий на земле, совершивший земной путь, не созданный для земного пути (как ангелы), не начинавший еще земного пути (будущие поколения), все соединены в одной Церкви — в одной благодати Божией. (… ) Церковь видимая, или земная, живет в совершенном общении и единстве со всем телом церковным, коего глава есть Христос. (… ) Церковь живет даже на земле не земною, человеческой жизнью, но жизнью божественной и благодатною. (… ) Ибо один Бог, и одна Церковь… «[ [4]]

Позднее, при более основательном знакомстве с православным богословием, я увидел ограниченность славянофильской экклезиологии Хомякова, но тогда я нашел у него именно то, в чем нуждался. Очень помогла мне также статья о. Георгия Флоровского «Соборность Церкви», где природа Церкви предстает как единство в многообразии, по образу и подобию Бога–Троицы:

«Церковь являет себя в единстве. И конечно, это не внешнее единство, но внутреннее, сокровенное, органичное. Это единство живого тела, единство организма. Церковь есть единство не только в том смысле, что она одна и единственна; она есть единство прежде потому, что само ее существо состоит в восстановлении единства разделенного и раздробленного человечества. Это то единство, которое есть «соборность», или кафоличность, Церкви. В Церкви человеческая природа переходит в иной план бытия, начинает новый образ существования. Становится возможной новая жизнь, истинная, полная, целостная жизнь, кафоличная жизнь «в единстве Духа, в союзе мира» (Еф 4, 3). Начинается новое существование, новое начало жизни: «да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в нас едино… да будут едино, как Мы едино» (Ин 17, 21–22). Это таинство совершенного воссоединения по образу единства Святой Троицы»[ [5]].