«Лишь удивление направит ум к Познанью»… Волхвам в современных университетах уже никак не обойтись без «удивления пастухов». Ибо знание и удивление всегда идут рука об руку.

Несколько месяцев назад мне приснилось, будто я вернулся в закрытую школу, в которой учился более полувека тому назад. Сначала мой провожатый вел меня сквозь знакомые мне наяву комнаты. Потом мы попали в другие, которых я никогда прежде не видел — просторные, изысканно обставленные, залитые светом. Наконец, мы вошли в небольшую темную часовню с поблескивающими в свете свечей мозаиками. «Странно, — сказал я своему спутнику, — я прожил здесь много лет и даже не догадывался о существовании всех этих комнат». «Так всегда бывает», — ответил он.

Собственно, в этом и состоит предназначение всякого настоящего богослужения, равно как и цель всякого образования. Именно в школе мы постоянно открываем новые «комнаты» во Вселенной и в человеческом сердце — в макрокосме и в микрокосме. Именно здесь мы открываем ведущие в эти «комнаты» двери и приглашаем друг друга войти, чтобы узнать, что внутри.

С этим связана еще одна сторона христианского представления об образовании.

Школа воспитывает не только удивление и любовь к истине, но и свободу. Истина и удивление неотделимы от свободы. Удивление можно только вызвать, но не вынудить; истина, по слову Христа, «делает нас свободными» (Ин 8, 32). В любом университете наша задача — свидетельствовать о ценности свободы и противостоять всему, что свободу размывает и унижает. Если мои оксфордские студенты спрашивают меня: «Чему вы хотите нас научить?», я отвечаю: «Мы хотим, чтобы вы научились быть свободными». Свобода не дается просто так, ей надо научиться. Допустим, вы спросите меня, умею ли я играть на скрипке, я вам отвечу: «Не знаю, не пробовал». Мой ответ, скорее всего, покажется вам несколько странным. Без долгого и кропотливого освоения музыкальной премудрости я не смогу сыграть скрипичную сонату Бетховена. Так же и с любой другой свободой. Ей учит аскеза — аскетическое самоограничение, строгое наблюдение за собой, творческое мышление, а когда понадобится, свободу нужно мужественно и самоотверженно защищать. Как некогда заметил Бердяев, «свобода порождает страдание, а отказ от нее страдание уменьшает. Свобода не легка, как утверждают ее враги и клевреты; свобода тяжка, это тяжелая ноша. Достоевский с удивительной силой показал, что люди отказываются от свободы, дабы облегчить свою участь». [ [106]] Отказываясь от свободы, мы становимся меньше, чем людьми; лишая свободы других, мы их обесчеловечиваем.

Свобода нелегка, а значит, в университете мы не обещаем легкой жизни ни себе, ни другим. Давайте почаще запоминать самый важный момент «Великого Освящения святых богоявлений». Крест брошен в воду. Иного пути к Преображению нет. Только покаяние, metanoia, полная перемена ума, а значит — путь созидающей крестной смерти.

Так, в общих чертах, выглядит христианское представление об образовании. Сущность школы как места, где учат удивлению, лаконичней и точнее всего выражена в приписываемых Христу словах апокрифического Евангелия от Фомы: «Пусть тот, кто ищет, не перестанет искать, пока не найдет; и когда он найдет, он будет потрясен, и если он будет потрясен, он будет удивлен, и он будет царствовать над всем». [ [107]] А о школе, как месте, где учат свободе, лучше всего сказано в притче, вошедшей в «Хасидские предания» Мартина Бубера. Равви Шломо спросил: «Какое самое страшное зло может причинить нам дьявол?» И сам же ответил: «Заставить забыть о том, что мы — царские дети». [ [108]]

6. НЕПРЕСТАННО МОЛИТЕСЬ: ИДЕАЛ НЕПРЕРЫВНОЙ МОЛИТВЫ В ВОСТОЧНОМ МОНАШЕСТВЕ

Буквальная интерпретация

«Непрестанно молитесь» (1 Фес 5, 17): это краткое, но выразительное указание ап. Павла фессалоникийцам оказало решающее влияние на дух Восточного Православного монашества[ [109]]. Начиная с четвертого века, в монашеской традиции Востока утвердилась мысль о том, что молитва — это не просто связанное с определенным часом суток действие, но нечто, чему надлежит непрерывно длиться в течение всей жизни монаха или монахини. Суть этого кратко выражена в одном из Изречений Пустынных Отцов: «Если монах тогда только молится, когда становится на молитву, таковый совсем не молится»[ [110]]. С той же мыслью палестинский монах седьмого века Антиох из монастыря Св. Саввы упоминает слова Екклесиаста 3, 1–7: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать; (… ) время плакать, и время смеяться; (… ) время молчать, и время говорить». И Антиох поясняет: «Для всего есть свое надлежащее время, кроме молитвы: для молитвы же надлежащее время — всегда»[ [111]].