О. Лазарь предупреждал, что в Православной Церкви «трудно найти великодушие, героизм или действительную святость». Теперь, после более чем сорокалетнего пребывания в ней, я могу сказать, что он был слишком критичен. Несомненно, мне везло гораздо больше, чем я того заслуживаю, но почти везде я находил в Православной Церкви искреннюю дружбу и сострадательную любовь, а кроме того, мне посчастливилось встречать живых святых. Все грозные предупреждения об отрыве в случае перехода в Православие от родного народа и культуры оказались напрасными. Я убежден, что во вселенском Православии я стал не менее, но Даже более англичанином, ибо заново открыл древние истоки своей культуры, чья христианская история начинается задолго до разделения Церквей. Вспоминаю, как вскоре после моего перехода я беседовал с двумя греками. «Как же, наверное, тебе тяжело расставаться с Церковью твоих отцов», — заметил один из них. На что другой возразил: «Но ты не покинул Церковь отцов, наоборот, ты вернулся в нее». Он был прав.

Стоит ли говорить, что моя жизнь в лоне Православия далеко не всегда была «небом на земле». Нередко я впадал в глубокое уныние. Но разве Сам Иисус Христос не говорил, что быть Его учеником — значит нести крест? И тем не менее сорок лет спустя я снова от чистого сердца повторю: мое переживание Православия на той, первой в жизни, всенощной 1952 года было верным и истинным. С тех пор я не разочаровался.

Позволю себе лишь одну оговорку. Конечно, я не мог понять этого в 1952 году, но сегодня все яснее вижу исключительно таинственный и вместе с тем парадоксальный характер Православия. Сущность этого парадокса в XX веке вернее всего определил о. Лев Жилле, выходец из западного мира, избравший для себя трудный путь Православия:

«О странная Православная Церковь, столь бедная и столь слабая… чудом прошедшая сквозь все множество превратностей и тягот; Церковь противоположностей, столь традиционная и в то же время такая свободная, столь архаичная и, однако, живая, столь обрядовая и вместе с тем так глубоко личностно–мистическая; Церковь, где так бережно хранится бесценная евангельская жемчужина, хотя и нередко под слоем пыли… Церковь, о которой так часто говорили, что она не способна к действию, и которая тем не мене, как никакая другая, умеет воспевать пасхальную радость!»[ [26]]

2. «ПРИДИ С МИРОМ»: ТАЙНА СМЕРТИ И ВОСКРЕСЕНИЯ

Т. С. Элиот

«Я знал, что ты придешь»

В богослужении Православной Церкви, во время молитв, предшествующих началу литургии, царские врата остаются закрытыми. Затем приходит время начала самой Божественной Литургии: врата отворяются, святилище открывается взгляду молящихся, и священник возглашает начальное благословение. Религиозный философ князь Евгений Трубецкой вспомнил перед смертью именно это мгновение: «Пора начинать Великую Литургию, отворите царские врата»[ [27]]. Смерть для него была не закрытием, но открытием врат, не концом, а началом. Подобно первым христианам, он смотрел на День своей смерти, как на день рождения.

Существование человека можно сравнить с книгой. Большинство людей смотрит на свою земную жизнь, как на «основной текст», главную историю, а на будущую жизнь — если только они и впрямь верят в будущую жизнь — как на «приложение», и не более того. Подлинно христианское отношение совершенно иное. Наша теперешняя жизнь на самом деле не более, чем предисловие, введение, ведь именно будущая жизнь является «главной историей». Момент смерти — это не завершение книги, а начало первой главы.

Об этой точке завершения, а по сути исходной точке, следует сказать две вещи, столь очевидные, что о них легко забывают. Первое: смерть — это неотвратимое и определенное событие. Второе: смерть — это тайна. Поэтому нам надлежит смотреть на свою предстоящую смерть с противоречивыми чувствами — с трезвым реализмом, с одной стороны, с трепетом и изумлением — с другой.

В земной жизни есть только одно обстоятельство, в котором мы можем быть уверены: мы все умрем (если только прежде не совершится Второе пришествие Христа). Смерть — это такое определенное, неотвратимое событие, к которому каждый человек должен приготовиться. И если я пытаюсь о нем забыть, скрыть от себя его неотвратимость, то остаюсь в проигрыше. Настоящая человечность неотделима от осмысления смерти, ведь только принимая реальность моего грядущего ухода, я могу в подлинном смысле слова стать живым. Как заметил Д. Х. Лоуренс, «без песни о смерти песнь о жизни становится безвкусной и глупой». Не ведая измерения смерти, мы лишаем жизнь ее настоящего величия.