Читаем Внедроман 2 полностью

Через месяц, когда фильм был смонтирован, а за стенами кипела Олимпиада-80, в посольстве Муамбы началась подпольная премьера «Комбайнёров любви». Москву переполняли иностранцы и официальные мероприятия, а здесь, за тяжёлыми шторами и закрытыми дверями, расцветала другая жизнь, где главными героями были не спортсмены и рекорды, а ржавые комбайны и советские механизаторы.

Советские гости – торговцы, чиновники, партийные функционеры – осторожно пробирались в посольство, будто разведчики в глубоком тылу. Каждый нервничал и озирался, хотя прекрасно знал, зачем он здесь и что именно его ждёт.

– Ты точно уверен, что здесь показывают то самое? – шептал кто-то из прибывающих.

– Самое, то самое, товарищ, держись крепче за партбилет, – успокаивал другой.

Один из зрителей охнул и полез на четвереньках, растерянно шаря по ковру:

– Партбилет, партбилет уронил!

Зал сдержанно загудел от смеха и советовал не волноваться – партбилет обязательно найдётся, как и положено при социализме, случайно, но вовремя.

В кинозале, украшенном советскими и муамбийскими флагами, под портретами лидеров обоих государств, рассаживались гости. Толстый директор овощебазы застрял между рядами, и его вытаскивали общими усилиями. Кто-то язвительно заметил из глубины зала:

– Аккуратней, товарищи! Стулья – это международная собственность!

Зал снова загудел от хохота, а директор, красный от натуги и смущения, пробормотал:

– Ничего, я привык к тесноте. У нас и на овощебазе склады под завязку.

Алексей, исполнявший роль ведущего, вышел к экрану – важный и взволнованный одновременно. Поправив галстук, он объявил, слегка картавя от волнения:

– Товарищи! Сегодня вы увидите не просто фильм, а глубокое, можно сказать, проникновенное произведение советского искусства, вскрывающее… хм… скрытые резервы нашего сельского хозяйства.

– А почему премьера подпольная? – громко спросил кто-то из задних рядов.

Алексей, не моргнув, ответил:

– Потому что резервы глубоко скрыты и доступны не каждому.

Зал взорвался дружным смехом и окончательно расслабился, предвкушая показ.

Когда на экране появилась сцена секса на комбайне, зрители вздрогнули от напряжения. Камера двигалась плавно, словно сама была участницей действа. Катя с обнажёнными плечами и поднятыми волосами поднималась по ступенькам в кабину, где её ждал Ваня – загорелый, мускулистый, больше похожий на античного кузнеца, чем на комбайнёра. Их тела соприкасались, будто передавая друг другу энергию пашни и тепло чернозёма. Стон Кати разнёсся по кинозалу, словно звук флейты в пустом актовом зале сельского ДК. Камера зафиксировала, как она оседлала Ваню, и зрители затаили дыхание, будто наблюдая открытие нового физического закона.

Реакция была разной: кто-то покраснел и закусил губу, кто-то снял очки, чтобы их протереть, хотя они и не запотели. Комсомолки снова прикрыли глаза ладонями с щелями между пальцами. Пожилой снабженец серьёзно прошептал: «Вот она, переработка сельхозсырья». В дальнем ряду кто-то фыркнул, вызвав цепную реакцию приглушённого смеха. Но когда в кадре прозвучало: «Комбайн любит ласку», зал взорвался хохотом – сначала неловким, затем оглушительным, с ударами по коленям и икотой. Кто-то выкрикнул: «Такое не напишешь в заявке на финансирование!» – и зал аплодировал стоя, будто их освободили от идеологической диеты.

– Вот это да! Никогда бы не подумала, что комбайн настолько универсален! – восхищённо шепнула зрительница.

– Это и есть механизация сельского хозяйства в её высшей форме, – философски ответила другая.

В самый напряжённый момент плёнка оборвалась. Сергей, отчаянно ругаясь, принялся чинить проектор.

– Срочный перерыв! – объявил Алексей и, чтобы избежать неловкости, попросил кого-нибудь выступить.

Из зала поднялся известный в узких кругах сатирик – невысокий, плотно сбитый, с чуть лысеющей макушкой и ехидными глазами, всегда прищуренными, словно искал в происходящем подвох. Его круглая голова напоминала телеграфный аппарат, улавливающий нелепости жизни. Серый костюм выглядел так, будто пережил не одну редакционную чистку и пару идеологических кампаний. Бархатный, ироничный голос звучал, словно из ламповой радиоточки. Вычеркнутый из всех литературных списков за «чрезмерную любовь к бюрократическим документам и нижнему белью», он вышел на импровизированную сцену и начал монолог:

– Товарищи! Я не просто работаю в отделе по борьбе с бездуховностью – я ею живу! Меня не возбуждают ни женщины, ни мужчины, даже бланки строгой отчётности. Меня возбуждает графа «Примечания», оставленная пустой, но с огромным потенциалом!

Публика засмеялась, а он продолжил:

– Я не знаю, что такое любовь, но знаю, что такое тройное согласование по линии отдела, секции и отдела контроля за секцией!

Смех нарастал, и сатирик мечтательно добавил:

– Однажды я остался с актом приёма-передачи тет-а-тет. Подписал его четырьмя подписями – за себя, за начальника, за приёмную комиссию и за чувство вины.

Зал взорвался аплодисментами и смехом. Комсомолка в первом ряду удивлённо зашептала соседке:

– Это же тот самый, который про «ящики и интим» в Самиздате писал!