Шагая по вечернему городу, Михаил уже представлял, как завтра продолжит расширять рынок сбыта, превращая советский символизм и сантехническую тему в мировой культурный феномен. Теперь он точно знал, что каждый кадр, каждая кассета, каждое заседание творческого объединения «Открытость» приближает его не только к финансовому благополучию, но и к международному признанию.

И даже если признание это выражалось исключительно в пачках валюты и сдержанном одобрении первого управления, оно было для Михаила не менее ценным, чем орден Трудового Красного Знамени, о котором он когда-то мечтал.

<p>Глава 10. Франция нам поможет</p>

За год предприятие Михаила разрослось, превратившись из подпольной авантюры в почти премиальный экспорт советского эротического абсурда. Правда, со стороны это выглядело так же, как «Запорожец», подкрашенный под «Мерседес». Но деньги шли исправно, чиновники предусмотрительно слепли, а КГБ, само удивляясь собственной лояльности, продолжало прикрывать эту киноэпопею. Европа, уставшая от официального разврата, впитывала советскую эротику так же жадно, как советские граждане импортные джинсы на чёрном рынке.

Особенно полюбились западным зрителям художественные эксперименты вроде «Любви комбайнёра» и «Иронии Либидо». Михаил гордо отмечал, что сценарии, рождённые за кухонной рюмкой водки, стали культурным мостом от колхоза до кабаре. Французы, немцы и финны были очарованы экзотикой советского сельского хозяйства и абсурдной романтикой провинциального быта, особенно когда колхозницы цитировали Маркса в неглиже, а трактористы выражали классовое сознание «революционными позами».

Успех был так велик, что даже старый проныра Фрол Евгеньевич начал уважительно называть его Михаилом Борисовичем. Конотопов каждый раз вздрагивал от этого, словно услышав свою фамилию на партсобрании, но тщательно изображал важность, поправляя дорогой, нелепый галстук.

Компания друзей тоже изменилась. Алексей, сохранивший фарцовщицкий азарт, открыто цитировал французских философов и пил исключительно коньяк, надеясь быстрее интегрироваться в культурную элиту. Сергей, помимо технических махинаций, выучил пару английских фраз, которыми развлекал иностранных партнёров: «Ю а вери велкам, май френд!» и «Летс гоу, плейбой!». Западные гости неизменно смеялись и восхищались, дегустируя советскую водку и баклажанную икру под разговоры о процветании совместного кинематографа.

Михаил считал торговлю отечественной эротикой своеобразной формой патриотизма, мягкой силой, способной подточить капитализм изнутри. На это Алексей ехидно замечал: «Ещё пара фильмов, и Европа рухнет от зависти к нашим колхозницам».

Однако за шутками скрывалась серьёзность намерений. Михаила ждала командировка в Париж – город кино, вина и непристойностей. Там он намеревался договориться о полномасштабной экспансии советского эротического кино.

Накануне отъезда друзья устроили вечер с выпивкой, селёдкой под шубой и воспоминаниями о первых съёмках. Ольга Петровна, разлив последний грузинский коньяк, выразила надежду, что Михаил вернётся с валютой и французской косметикой. «Искусство – это прекрасно, – сказала она, – но «Шанель» для меня важнее коммунистических идеалов». Михаил с серьёзной миной пообещал чемодан «самых прогрессивных духов».

Ранним утром самолёт «Аэрофлота» унёс Михаила на Запад. Париж встретил его туманом, подчёркивая абсурдность ситуации: советский гражданин прибыл продавать социалистическую эротику буржуазным развратникам. Михаил ощутил приятное волнение и абсурдную уверенность в собственной правоте.

Пограничник равнодушно поставил штамп в паспорт с серпом и молотом, и Михаил осознал, насколько далеко зашёл. Он здесь официально, в костюме, сшитом на подпольной фабрике, с портфелем, полным кассет, где трактористы и доярки боролись за права трудящихся голыми. Ему стало смешно и гордо одновременно: окно в Европу пробито, пусть и через спальню западных ценителей пикантного кино.

Садясь в такси, Михаил улыбнулся своим мыслям: его ждала встреча, способная утвердить его статус международного продюсера эротического абсурда. Запах круассанов и мокрого асфальта обещал занимательное приключение.

В прошлой жизни Михаил уже бывал в Париже, но тогда разъезжал в бронированном «Мерседесе» с телохранителем. Теперь же был только советский костюм, кассеты и инструкция, полученная на секретном этаже здания на Кутузовском.

По совету Дмитрия, резидента КГБ, формально – второго советника посольства, Михаил выбрал скромный отель «Hôtel Marguerite» с облупленной вывеской. В номере пахло старым деревом и прелым декадансом, а в тумбочке лежал итальянский томик Бальзака.

Проверив документы, Михаил снова перечитал инструкцию: «Café Panaché, 12:30. Фраза: „Вы не знаете, где здесь подают гренки по рецепту Робеспьера?“». От абсурда Михаила перекосило. Дмитрий явно любил исторические курьёзы и шпионские игры с абсурдом. Как будто агент КГБ не мог сказать просто «добрый день».