Читаем Визажистка полностью

Однажды Георгий Александрович с утра чувствовал себя особенно неважно и попросил Веру проводить его к нотариусу. И с тех пор Вера стала сопровождать Старче во время всех выходов «в люди», которые давались ему со все большим трудом.

Но Вера видела, что в те моменты, когда подтянутый, заметно посвежевший после макияжа Свирский появлялся где-либо с молодой стильной девушкой и неизменно ловил на себе недоуменные, завистливые, восхищенные, презрительные взгляды «всех этих», он праздновал в душе настоящую победу и хоть на какое-то время оживлялся, веселел.

Пусть на короткое время, но тем не менее. Ей же не жалко! Разумеется, о такой странной паре в городе могли начать говорить черт знает что! Но Вера твердо решила ни на кого не обращать ни малейшего внимания. Плевать! Пусть думают что угодно! Она знала, что Старче, с его гордой, негнущейся спиной, на самом деле необходимо было крепко держаться за чей-нибудь локоть, чтобы не упасть, особенно на ступеньках.

В конце концов, почему ее, Веру, должно волновать чье-то испорченное воображение? Со Старче Веру связывала и чисто коммерческая договоренность — в дни «выходов» он платил ей в два раза больше и еще старался сделать какой-нибудь маленький подарок, называя это своей прихотью. Он был стар, щедр, по-старомодному учтив, а к тому же добр и умен. Можно ли найти лучшего клиента? Вера не скрывала, что даже только тех денег, которые платил ей Старче, им с Антошкой хватало уже на более безбедную жизнь, чем в годы учительства. А если учесть еще и те приношения, которые делали незнакомки, являвшиеся к Вере со словами: «Я от Калашниковой», то за неделю выходило и вовсе не плохо, грех жаловаться.

Во время первой встречи Свирский сказал правду — ему нравились люди, которые умели молчать. Но говорить, оказывается, он тоже любил. Точнее, не говорить, а неспешно обо всем разговаривать.

В день рождения Антона Старче неожиданно подарил Вере изящный флакончик французских духов от «Коти», назвав эту фирму «Наполеоном в мире парфюмерии».

Даже сквозь крышку почувствовался такой нежный, волнующий аромат, который Вера с первой секунды признала своим. К тому же духи назывались «Античная амбра».

— Где вы взяли такое чудо? — поразилась Вера.

— В магазине, — спокойно, в свойственной ему несколько сварливой манере ответил Старче. — Могу себе позволить. Ребенку сегодня подарков, наверное, надарят, а вот про маму наверняка забудут. Как будто бы и не она этого мальчишечку на свет родила.

— Но… откуда вы все знаете? — смущенно пробормотала Вера.

Ей было неудобно брать от Свирского такой дорогой подарок, но выпустить его из рук тоже было трудно.

— Как не знать, если я уже почти сто лет на свете живу? И потом — я по сестре своей все вижу. Думаешь, кто-нибудь про нее вспомнил, когда Юлька свой день рождения отмечала? А Тася моя вроде как уже и ни при чем оказалась. Нет, что-то не сложились у меня отношения с моими племянниками. Кроме Дины, конечно, но она далеко. Уехала от них от отчаяния. Все бросила — и в Лондон махнула, устроилась там на работу, теперь преподает. Конечно, я помогаю ей как могу. А они злятся, что она здесь какого-то богатого спонсора, из дружков Марка, бросила, и это сильно на его делах отразилось. Денежки, понимаешь ли.

— А Марк? Он же деловой человек как будто бы? — спросила Вера, помолчав. — Мне кажется, у вас могло бы быть много общего.

— Деловой человек? — недовольно переспросил Свирский. — Ну нет, у них всех элементарно отсутствует здравый смысл, а мне это непонятно, чуждо. Если дать волю моему племянничку Марку плюс Юлькиному мужу и всей их шайке, то, по их логике, мы снова должны начать жить от сохи. Ходить в отечественных резиновых сапогах, пить только квас, брызгаться «Тройным» одеколоном и полностью забыть, что существуют европейские фирмы, типа той, что выпустила твои духи, которые столетиями отрабатывали качество своей продукции. А самое главное, я прекрасно знаю, что всю эту «патриотическую» бучу они развели только ради того, чтобы все пили сивуху их изготовления, которую и в рот-то брать страшно. Я пробовал, потому и говорю. Одна болтовня и реклама, а на языке — гадость. Конечно, Марк меня поэтому и не любит. Слава Богу, хоть терпит, не трогает, хотя я для него как бельмо на глазу. А, ладно, мне ничего другого от них и не нужно.

— Неправда, всем нужно, чтобы их любили. Хотя бы немного.