Читаем Вирикониум полностью

Хорнрак наблюдает за торжеством своего демона-хранителя, беспомощного и немного испуганного. За все годы добровольного изгнания из общества этот человек занимался только одним: оттачивал свое ремесло. Холодный гнев — порождение ума, а не сердца, чувство-подделка, без которого он не может выполнять свою работу, — охватывает его. Простой и безупречный, стальной нож волшебным образом появляется из ножен, словно воспоминание, и удобно ложится в руку. Гален Хорнрак больше не владеет собой, мастерство делает за него каждый шаг — удар, прыжок, ложный выпад. Как жонглер с площади Аттелин, он кувыркается, чтобы избежать отчаянного контрудара…

Лезвие рассекает воздух пониже его скулы со звуком, похожим на короткое ржание — кажется, что легкое перышко мазнуло по его впалой щеке…

Кровь бьет фонтаном, свет заливает бистро «Калифорниум» — свет цвета безумия, кровь цвета старых слив. То, что имеет такой цвет, просто обязано быть старым — и никак иначе…

Все время девушка лежит у ног Хорнрака. Наемник перешагивает через нее, как через камень. Ее глаза полны боли и недоверия.

Нож опускается и, как в ножнах, исчезает в тошнотворной тьме. Теперь кровь его владельца нераздельно смешана с кровью Знака, размазанной по его голым предплечьям, сальным ногам, сроднившись с ней в убийстве и боли…

Где-то позади бьется Патинс, его лицо светится от ужаса, изо рта, точно грязная вода из пасти каменной горгульи на водостоке, извергаются стихи — стихи водосточных труб, расслабленного сфинктера и остекленевших глаз.

— Запомни, Хорнрак! — кричит он. — Запомни это!

Хорнрак не слышит его.

Трое, а может быть, четверо падают перед ним, а потом глашатая Знака словно выдавливает из видения кровавой схватки. Остается только лицо, всплывающее из глубин сна — длинное, желтое, перемазанное кровью, треугольное и невыразительное, как у осы. Дыхание входит и выходит со свистом, точно сухой пар какой-то машины, точно вздохи насекомого, нашептывающего смертельные тайны символов своей стаи, точно бессодержательные видения песков пустыни, шуршащих по костям…

…пока нож Хорнрака не вонзается точно в ямку между ключицами — с таким звуком долото входит в деревянный брусок. Конец восьмидесяти годам страхов и сомнений. В миг смерти между ними проскакивает искра — кажется, вся клика раскрывает сердце в единственном слове отчаяния, исторгнутого из самой его глубины:

— Нет.

В этом слове — и предупреждение, и торжество…

Хорнрак держит тело на весу, пытаясь вытащить свой нож. Желтое лицо усмехается перед ним, умытое кровью из пробитой сонной артерии. Хорнрак отпускает его, позволяя отступить в мир своих кошмаров.

В какой-то миг он чувствует себя очень старым и совершенно безнадежным. Тени плавают вокруг, ускользают куда-то прочь, смирившись со своим поражением — тихо, как мудрые серые бабуины, обитатели теплых широт, освобождающие пятачок на туманной полуночной скале. Их мех покрыт потеками крови: все кончено, они проиграли. Патинс стоит на коленях в центре зала, прижимая руку к окровавленному бедру, чтобы остановить кровотечение: кто-то, отступая, чуть подрезал ему сухожилие под коленом. Хорнрак следит, как он оседает и отползает в угол…

И с криком бросается на улицу. В первый момент лунный свет ослепляет его, он слышит лишь быструю барабанную Дробь бегущих ног. Еще долго он стоит, озадаченно покачивая головой и замерзая, забыв, что по-прежнему сжимает в руке нож — а первый час новых суток медленно подходит к концу.

Потом наемник возвращается в бистро.

Патинс уполз через черный ход и исчез в сточных канавах Артистического квартала, а с ним и сверток, принадлежавший девушке. Теперь он, наверно, попытается продать свою находку в заброшенных трущобах в темном конце переулка. Мункаррот с Чорикой нам Вейл Бан ушли, чтобы провести остаток ночи в объятьях друг друга. Каждый будет любоваться собой, глядя в безразличное лицо другого как в зеркало, — а потом они расстанутся, полные отвращения, едва спазм ужаса, что ненадолго соединил их, растает в зареве рассвета. Ушли и приверженцы Знака, унося с собой своих мертвецов. Странные фрески «Калифорниума» свысока смотрят на пустой, гулкий зал, в центре которого, смущенная, стоит и озирается по сторонам с обычной для нее холодной паникой Рожденная заново Фей Гласс, вестник — или предвестник — в бархатном плаще. Ее нелепо обстриженные желтые волосы затвердели от крови и стали похожи на иголки. Она отчаянно пытается заговорить.

— Я… — произносит она.

— В юности… — шепчет она.

Глаза у нее голубые, как купорос.

— Слушайте, — бросил Хорнрак. — Вам надо убираться отсюда, пока они не вернулись.

В левом боку что-то невыносимо ныло. Он чувствовал себя унылым и утомленным.

— Извините за сверток, — продолжал он. — Если увижу Патинса… Надеюсь, ваши люди смогут вам помочь.

Наемник сунул руку в дыру, которой кто-то украсил его мягкую кожаную рубашку. Оттуда текло что-то теплое и липкое. Он прикусил костяшки пальцев.

— Я ранен, — объяснил он, — и ничем больше не могу вам помочь.

— На заре моей юности…