Читаем Вирикониум полностью

И тогда пожиратель грехов начал свой рассказ…

Напоминать себе о главных событиях жизни — все равно что рвать крапиву вместе с цветами. Когда я думаю о дяде Принсепе, я сначала вспоминаю свою мать, и только потом — его водянистые синие глаза. Когда я думаю о нем, я вижу высокие кирпичные стены сумасшедшего дома в Вергсе, и слышу, как эхо отзывается на крики из заброшенных богаделен вокруг Пруда Аквалайт.

Я не родился пожирателем грехов. Когда я был мальчиком, мы жили на просторных запашках[6] вокруг Квасного Моста. Даже после смерти отца у нас было достаточно денег, чтобы перебраться в город, но моя мать хотела жить там, где жила. Думаю, она держалась за общество, которое знала, и своих братьев. Их было очень много и, в основном, жили они поблизости. Закрою глаза и вижу, как она угощает чаем краснолицых йоменов в крагах и порыжевших плащах, которые набились в нашу гостиную. Все они походили на своих деревенских лошадей — такие же огромные и невозмутимые, словно рассвет в ноябре: туман на стриженых живых изгородях, грачи, каркающие с высоких вязов, огромное солнце, которое встает за голым мокрым кружевом боярышника. А мать напоминала фарфоровую статуэтку и ступала всегда так осторожно.

Дядя Принсеп был ее сводным братом — очень тихий человек, который приезжал к нам надолго и без разговоров. За много лет до того, после ссоры с собственной матерью, он опозорил свою семью и уехал жить в Вирикониум. Теперь-то я понимаю, насколько неодобрительно, должно быть, моя мать относилась к его платью и манерам. Он ходил в светло-голубом бархатном костюме и желтых туфлях — подозреваю, что в городе такое давно никто не носил, но для нас его наряд неизменно служил источником удивления. Несмотря на это, она была неизменно добра к нему, хотя и делала вид, будто презирает дядю и весь его род. Он всегда сидел у чайного столика. С вялым ртом и огромным черепом, заплывшим жиром, он казался человеком, который вечно витает в облаках. Он всегда думал о чем-то — его молчание сообщало нам об этом. Со своей меланхолией, которая порой вызывала блеск в уголке его глаза, точно слеза, он казался недосягаемым для общения и даже для понимания. По утрам можно было услышать, как он вздыхает на лестнице после ванны. Он не растирался полотенцем, а прикладывал его к себе, как промокашку.

Другие мои дяди не любили его. Мои сестры относились к нему с презрением. По их словам, он постоянно пытался забраться к ним под юбки, когда был моложе. Но меня он всегда восхищал. Его слишком часто приводили как пример — вот, мол, каким я стану, если не буду слушать старших. И еще как-то раз он дал мне книгу, которая началась так:

Вообразите мое ликование, когда я обнаружил, что дядя Принсеп сам это написал! Я не мог дождаться, когда же мне можно будет разочаровать свою мать и отправиться туда.

В один прекрасный день, вскоре после весенней ростепели — мне тогда было восемнадцать или девятнадцать, — неожиданно приехал дядя. Помню, он стоял на пороге, под цинковым небом, отряхивая свой плащ. Он казался рассеянным, но за чаем наконец-то развязал язык — рассказывал о своей поездке, о погоде, о своей комнате в городе, где, по его словам, жить было совершенно невозможно из-за сквозняков и лопнувших труб. Моя мать не могла даже слова вставить. И только когда он внезапно произнес:

— В прошлом мае я носил траур по шестерым.

Это заставило нас смущенно уставиться на свои тарелки. А после он добавил:

— Вы думаете, души летают вокруг и выбирают тела, в которых могут возродиться?

Мои сестры прикрыли рты ладошками и затараторили, но я был сражен наповал.

Он уверял, что не получал вестей о семье, потому что не имел такой возможности, и донимал расспросами мою мать, которая в легком смущении опустила глаза и уставилась в свою тарелку. Но дядя был беспощаден. Он по очереди спрашивал ее про каждого из своих братьев:

— Дэндо Сеферис все так же ходит на рыбалку при каждом удобном случае?.. Как там, — он щелкнул пальцами, потому что имя выскочило у него из головы, — Пурнель… как его жена?.. Сколько стукнуло в этом году их дочурке?..

Когда тема оказалась исчерпанной, он огляделся и, совершенно счастливый, вздохнул.