Он не видел и геройской гибели Мунго Грязного Языка, капитана северян, который тщетно пытался прорвать блокаду Артистического квартала и сложил голову у бистро «Калифорниум».

Не было его и на Протонном Круге, когда Гробец, пробившись с другого конца города, встретил Эльстата Фальтора и пожал ему руку.

Он не присутствовал и при последнем сражении, когда был отбит Чертог Метвена, когда за час пало пятьсот человек, а Гробец получил свою знаменитую рану. Кромиса искали, но он так и не приехал.

Он не врывался во внутренние покои дворца, чтобы среди дрейфующих вуалей света, под тушей умирающего У-шина, Королевского зверя, обнаружить холодное тело красавицы Кэнны Мойдарт — она все-таки успела нанести последний удар своим ножом.

Ходят слухи, что Младшая королева оплакивала Старшую, свою кузину. Но Кромис этого тоже не видел.

Эпилог

Вечерело.

Метвет Ниан, королева Вирикониума, стояла среди дюн, которые тянулись, точно забытая страна, между землей и морем. Черные чайки, похожие на изодранные лоскуты, носились и дрались в небе над ее поникшей головой.

Высокая, гибкая, она была одета в платье из терракотового бархата. Она не красила кожу, не носила драгоценностей. Лишь десять одинаковых колец Нипа блестели на ее длинных пальцах. Волосы, напоминающие цветом осенние рябины Бальмакары, мягкими волнами ниспадали ниже плеч, словно втекая в складки ткани, скрывающие ее грудь.

Некоторое время она брела вдоль линии прилива, разглядывая то, что выбросило море. Ее внимание привлекал то гладкий камень, то прозрачная шипастая раковина. В одном месте она подобрала бутылку, цветом напоминающую панцирь стрекозы, в другом отбросила в сторону сук, выбеленный и причудливо обточенный водой. Она смотрела на черных чаек, но их крики угнетали ее.

Она шла через дюны, ведя на белой уздечке серую лошадь, пока не нашла каменную дорожку. Дорожка тянулась к башне, у которой не было имени, хотя кое-кто из жителей побережья называли ее «Бальмакара».

Бальмакара была разрушена, ее стены почернели, и она напоминала сломанный зуб. Весна одела землю в зеленый наряд, сменивший мрачные краски зимы, не знающей полутонов, но рябиновая роща, окружающая башню, так и не ожила.

В густеющей тьме сумерек она наткнулась на разбитую кристаллическую лодку, которая врезалась в башню. Лодка была черной, волчья голова смотрела на королеву с вспученной обшивки винно-красными глазами — уже без намека на угрозу, поскольку краска начинала облезать.

Метвет Ниан прошла меж деревьев, шагнула к двери. Здесь она привязала лошадь.

Королева позвала, но ответа не последовало.

Она поднялась по пятидесяти каменным ступеням и обнаружила, что ночь уже опередила ее, первой вступив в башню. Бурые сумерки вползали в стрельчатые окна и скапливались в углах стаей бесформенных птиц. Шаги будили эхо в пустоте… но был еще один звук: странный, певучий, дребезжащий, такой жалобный, что на глаза наворачивались слезы.

Он сидел на откидной кровати, убранной синим вышитым шелком. Вокруг, на стенах, висели боевые трофеи: секира, которую на память о кампании в Устье реки подарил Кромису его старый друг, карлик по имени Гробец, аляповатый зелено-золотой штандарт Торисмена Карлмейкера, которого Кромис убил в честном поединке в горах Монадлиата; странное оружие и приборы для наблюдений за звездами, найденные в пустынях.

Когда королева вошла, он не поднял глаз.

Его пальцы перебирали тугие струны инструмента, голос был тих и печален. Он нараспев читал строки, которые пришли ему на ум на хребте Круачан, среди Монарских гор.

— Сударь, — проговорила она, когда он смолк. — Мы ждали вас.

Почти невидимый в темноте, тегиус-Кромис улыбнулся. Он по-прежнему носил поношенный плащ и рваную, измятую кольчужную рубашку. Безымянный меч висел у него на боку. И по-прежнему, когда он волновался или тревожился, его рука сама начинала поглаживать навершие клинка.

— Госпожа моя, — он говорил с серьезной вежливостью, как было принято в его время. — Я приду, как только почувствую, что хоть немного нужен вам.