Читаем Вирикониум полностью

Что бы он мог сделать еще, так и осталось неизвестным: он увидел лицо Веры. Она словно окаменела.

— Ну, может быть, это оно меня убьет, — добавил он, словно удивляясь такому повороту разговора. — Никогда не задумывался о таких вещах. Ну… Никогда не думал, что на свете есть такие твари.

Он дрожал от волнения. Вера чувствовала это, держа его за руки. Она смотрела на него сверху вниз. Толстошеий и заводной, он чем-то напоминал маленького пони. Внезапно его жизнь представилась ей похожей на длинный ряд причудливой мебели вдоль бесконечной Эндиньялл-стрит. Открытые двери «Аллотропного кабаре», беспомощная танцовщица в туфлях, похожих на колодки, с искалеченными щиколотками… И все это тянулось к чему-то такому, что невозможно разглядеть.

— Никто не сможет тебя убить, — смущенно пробормотала она. Рис пожал плечами и отвернулся.

После этого Вере, кажется, удалось забыть его на пару недель. Погода стала сырой и мягкой. Бурное течение жизни раскидало их и не давало снова сблизиться.

Отношения Риса с «Синим анемоном» никогда не были настолько напряженными. По большому счету он не принадлежал ни одной из группировок. Знай Вера, каково ему пробираться по переулкам и бесхозным пустырям в окрестностях Ченаньягуина и Низкого города — кто знает, что бы она тогда сделала. К счастью, пока он носился как угорелый — в одной руке — бритва, на другой — грязные, наполовину размотавшиеся бинты, — она по десять часов в день отрабатывала барре и прочие элементы балетной техники. Лимпэни готовил новую постановку под названием «Чистый воздух». Он был уверен, что открывает новую эру в балете. Идея взволновала всех, а это означало: техника, техника и еще раз техника.

— То, что лежит на поверхности — мертво! — убеждал он балерин. — Действо — только видимость, за всем стоит техника!

Со времени приезда из Срединных земель Вера ненавидела дни отдыха. Праздность оборачивалась бессонницей и сыпью. Лежа в кровати, она представляла, как через слуховое окошко Город тянет к ней пальцы из гранулированного дыма, тревожа и соблазняя ее. В итоге ей оставалось только одно: на ночь глядя идти на стадион и смотреть на клоунов опухшими глазами. И тогда, размышляя о чем-то, она снова вспомнила Риса… Крак! Словно треснуло зеркало. Воздух над стадионом казался пурпурным от «римских свечей», и при их резком, мерцающем свете она точно наяву увидела, как он стоит посреди Эндиньялл-стрит, дрожа от восторга, полностью отдавшись этому чувству, подрагивая, как пугливая лошадь, И еще она вспомнила танцовщицу-саранчу из «Аллотропного кабаре».

«Да уж, настоящее мастерство!.» — подумала она.

Ночью на Монруж, если вам повезет, вы все еще можете услышать, как хриплый шепот двадцати пяти тысяч голосов, подобно некоему невидимому фейерверку, эхом стекает по желобкам черепичных крыш, К этому времени арена была уже не просто огромным, общедоступным открытым цирком. Четвертования и казни на костре уступили место акробатическим номерам, скачкам, полетам на трапециях и тому подобным зрелищам, Новые любили диковинных животных. Все выглядело так, словно они решили не казнить политических противников — равно как и друг друга — публично, хотя исход некоторых номеров в исполнении воздушных гимнастов весьма напоминал предумышленное убийство. Каждую ночь на арену выводили огромного, тупого варана или гигантского ленивца. Он беспомощно и даже немного печально моргал, глядя на толпу, пока публика не убеждала себя в том, что перед ними кровожадная тварь. Фейерверки стали роскошнее, чем когда бы то ни было. Под взрывы каштанов, начиненных магнием, из-за широкого занавеса, образованного дождем сыплющегося церия выбегали клоуны, спотыкались, кубарем выкатывались на круглую, посыпанную песком площадку. Они скакали и падали — беспорядочно и весело, как кузнечики на солнцепеке, забирались друг к другу на плечи, образуя неустойчивые пирамиды из девяти-десяти человек. Они дрались резиновыми ножами и мазали друг друга белилами, бегали наперегонки в огромных ботинках, Вера любила клоунов.

Величайшим клоуном наших дней был карлик, которого зрители наградили кличкой «Дай-Ротик». Как его звали по-настоящему, никто не знал. Одни звали его Моргантом, другие — «Грязный Язык» или «Великий Чан». Его кривые ноги казались совсем слабыми, но он был великолепным гимнастом и мог четырежды перекувырнуться в прыжке, а потом приземлиться, чуть согнув колени, и замереть, как скала, словно всегда стоял здесь, на песке, черном от горелого магния. Он мог крутить колесо с такой скоростью, что зрителям начинало казаться, будто они видят двух карликов. Его всегда приветствовали свистом и восторженными воплями. Каждое свое выступление Грязный Язык заканчивал стихами собственного сочинения: