Читаем Винляндия полностью

А начинали они такими счастливыми беззаботными детками, ехали своим ходом в Голливуд, Саша за рулём, Хаб с гавайской укой распевая «Там, среди тенистых пальм» младенцу Френези между ними, в рубашке из ящика гаваек, который он привёз из Пёрла, рукава как раз годной длины для красочного наряда младенцу, к тому ж легко стирать и отжимать руками. Голливудская трасса была новёхонькой, иногда по вечерам они просто выезжали покататься, текли городские огни и по ходу цеплялись за хромовые полосы и полировки, а они передавали нос к носу бензедриновый ингалятор и распевали друг другу боповые песенки типа «Шизикологии» или «Клактовидседстин», меняясь партиями сакса и трубы. Жили они в гараже у Уэйда и Дотти — от нехватки жилья в Л.А. люди селились в трейлерах и палатках, да и на пляже, — вечера проводили в клубе «Финале» на Южной Сан-Педро в районе, который назывался Маленьким Токио, покуда всех жителей оттуда не сплавили в лагеря для интернированных, и слушали Птицу, Майлза, Потрясного и всех остальных тогда на Побережье, под низким металлическим потолком, среди боперов, кропалей, эспаньолок и пирожков. Мир рождался заново. Это же война так решила, нет? Даже Саша ловила себя на том, что смотрит на Хаба, чуть приоткрыв рот, за то, что он, похоже, совершал, день за днём выходил против пожарных брандспойтов и слезоточивого газа, дубинок, цепей и отрезков кабеля, его били, арестовывали, Саша ночами напролёт вносила за него залоги, когда мог, работал, по-прежнему пытаясь подмастеривать осветителем, левача починкой настольных ламп и тостеров, находя работы на кромках, куда официально не дотягивалась антикоммунистическая машина, раздавая и принимая милости, вчерную, учась у древних электриков, у мастеров, чьи руки, особенно у больших пальцев, вчистую разбомблены и накрепко исшрамлены годами проверок линейного тока и наплевательств на номинальную мощность, они много раз снова и снова спасали ему жизнь, уча работать, сунув одну руку в карман, чтобы самому не заземлиться.

— Но это просто моя незадача была, если твоей матери верить, я всегда, как-то политически, что для меня слишком глубоко, одну руку держал в кармане, а не высовывался делать работу для мира, подразумевалось при этом, канеш’, что если я там не пересчитываю жадно мелочь россыпью, так, значть, известно что, тихонько шары себе катаю в карманном бильярде, спроси у мужа, что это такое, дело как бы техники… она не виновата, что хотела меня чище, чем я был. А потом и другая жизнь происходила, сама работа… тогда «Зверь» только появился. Господи, столько ампер. Столько света. Мне никто не говорил про масштабы. А немного погодя кроме этого я почти ничего и не видел уже. Я должен был поработать с таким светом. Может, какая-то форма безумия, вот только с крючка меня слишком уж легко спускает. А тут Уэйд, мой старый напарник по канасте и кореш по пикетам, плечом к плечу все эти годы сражались, однажды взял и переметнулся, и дружба у нас не врозь, и наконец понимаешь, а какая разница, кто из зарплаты твоей эти взносы вычитать будет, публика Эла Спида, МАТСР, или кто. Всё уже по-любому давно закончилось, хоть мы и вынуждены были делать вид, что нет, и зачем это всё, декорации эти, что мы освещали, те интерьеры экзотических клубов, гостиничные номера с неоном за окном, пассажирские вагоны с дождём по стёклам, всё это же лишь тени, даже если на негорючей плёнке в каком-нибудь хранилище с кондиционерами, ничего кроме в этом нет, я выпустил мир из хватки, заключил своё позорное перемирие, вступил в МА, на пенсию вышел как только, так сразу, своё единственное состояние — мой драгоценный гнев — продал за кипу проклятых теней.

Он пристально посмотрел на молодую женщину, теперь перевернувшуюся лицом вверх, глаза накрепко зажмурены, с первого взгляда простая длинноволосая красотка с тонкими чертами, хотя взгляд попристальней обнаружит, не столько в глазах, сколько вокруг рта и на челюсти, тьму выражения, таимый секрет — Хаб знал, что его не попросят им поделиться.

— Эй, Юный Электрик? — прошептал он проверить, не спит ли. Нет ответа. — Ну, я б тебя звал своей Лучшей Девчонкой, — продолжал он, — только ею у меня всегда была твоя мать.