Читаем Винляндия полностью

Её провели внутрь, по низким гипсокартонным коридорам, никак не разглядеть, с кем ещё делится подразделённое здание. Большое жюри уже знало её историю. Дача показаний заняла несколько дней, но всё было для проформы. Она пыталась наблюдать за белыми мужскими лицами, хоть и старалась не слишком вроде бы дерзко — воображать, как они выглядели бы на плёнке, эти солидные и добрые граждане. Каждое утро она к ним входила удолбанной, на завтрак лишь два или три транка замедленного действия да немного растворимого кофе, это поверх наркотического комбо вечером накануне, который к побудке ещё не вполне выветривался. Просыпалась она в простынях, от которых несло уксусом, мотельное бельё в самом первом свете утра, сквозь дюймы пространства под металлической дверью сочится холод, на другой кровати ещё один силуэт в темноте, пахнет сигаретой, долгие минуты знания, что она тут, но не кто она.

МИСС ВРАТС: Последние…

М-Р ВОНД: Последние несколько дней его жизни.

МИСС ВРАТС: Более и более… нестабильное. К тому времени он хотел только выйти — но чувствовал, что в западне.

М-Р ВОНД: Он вам не показался… под контролем кого-то другого? Выполняли приказы, что-нибудь такое?

МИСС ВРАТС: Он считал, что его вынуждают. Всё время повторял, что они его «заставляют».

М-Р ВОНД: И кого вы понимали под «ними»?

МИСС ВРАТС: Я думала, он про — не знаю, людей.

Не тот ответ, которого хотело жюри, но ради Бирка его спустили ей с рук. Да и вопрос Френези был не важен. Она с трудом понимала, чего от неё хотят. Может только перед ними появиться, больше ничего. Никто и не пытался проследить, откуда взялся револьвер. Во всём сюжете он остался чуть ли не сверхъестественным членом — созданием, что возникает только для того, чтобы дело было сделано, а после исчезает. Никаких росписей в бланках выдачи, никаких записей в журналах регистрации, никаких баллистических тестов или серийных номеров. Но к ужину того предпоследнего дня он оказался в сумке Рекса из воловьей шкуры, с бахромой. Рекс вроде как должен быть где-то не тут и, впервые на чьей угодно памяти, сумка с ним не пошла. Вместо этого сидела, вместе со своим суггестивным бугром, развалясь, на тахте индийской выбивки, словно гость, заглянувший остаться надолго.

На Драпе были сандалии с носками в ромбик, отход от той хиповости, которую Френези только что начала считать очаровательной, и он пил один за другим шприцеры из креплёного демографического вина, аналогичного «Ночному поезду» или «Энни Зелёные Ручьи», но рассчитанного на баррио[108], известного под маркой «Панчо Бандидо». Сидел он на полу, неудобным лотосом, который так никогда и не доведёт до совершенства, локти на коленях, голова в ладонях.

— Чуть больше агрессухи, — приветствовал он Френези, — и знаешь, что?

— Ну, так может, тебе расслабиться, — вот как её участие в диалоге зафиксировал транскрипт ленты наблюдения, — потому что беды твои заканчиваются, и ты теперь вне всего.

Он медленно поднял голову посмотреть на неё. Она никогда не видела у него таких глаз.

— Они тебя прислали мне что-то сказать, в чём дело. — Кого, ещё раз, поняла она под этими «они»?

Из «24квс» появились не все. В студгородке что-то творилось, митинг или общее собрание, и ДЛ была там с «Арри» и Зипи с заводным «Болексом» — смотрели, как будет развиваться. Никаких плакатов или объявлений, да и ниоткуда больше не могла теперь поступать информация, только само сборище, в падающей тьме и смятенье без предела, вокруг фонтана на Плазе, где НР³-ники в юности своей куролесили, обдолбанные и нагие. Теперь же, с вознёсшимся силуэтом Памятника Никсону на фоне заката, с мегафонами, незримо крякавшими на севших батарейках, никто вдруг больше не узнавал никого в лицо, все разъединены в море чужаков. Общее ощущение, о котором сообщалось впоследствии в интервью, было чистого откола впереди, совсем рядом, от всего, что им известно. Кое-кто говорил «конец», кто-то «переход», но все чувствовали, что на подходе, как-то так смог с неба давил, безошибочно, как ожидание перед каким-нибудь затмением в климате землетрясения.