Читаем Виктор Муравленко полностью

Но вместо самоопределения случилось насильственное отделение населяющих СССР наций. Сейчас неолибералы называют демонтаж политико-экономической системы «бескровным» и празднуют «День независимости» России от собственно России, забывая, что Беловежье сделало миллионы русских людей иностранцами на своей земле. Около одного миллиона бывших граждан СССР погибло в межэтнических конфликтах, более 10 миллионов стали беженцами. И еще по одному миллиону Россия теряет каждый год в связи с демографическими процессами и из-за резкого снижения качества жизни. Но всё это несущественно для властной и «консолидирующейся» элиты. Главное для них — рынок, а все остальное — издержки. И это — путь в «мировую цивилизацию»? Можно годами твердить о «жертвах сталинского тоталитаризма», передергивая при этом факты, и в упор не замечать миллионные жертвы «демократии». А на очереди, после СССР, новая цель — Россия, Российская Федерация (собственно, это и было всегда главной и основной целью компрадоров). Но разрушение России приведет уже к необратимым бедам. Тот же Иван Ильин давно предсказал мировую перспективу подобного сценария:

«Россия превратится (в случае ее распада) в вечный источник войн, в великий рассадник смуты… Расчлененная Россия станет неизлечимою язвою всего мира».

Необходимо начинать процесс собирания. Пусть это будет сложно и поэтапно, но без этого нельзя. Российская Федерация, даже в своем нынешнем усеченном виде, должна вновь стать основой воссоединения разделенных частей единого организма. Россия обязана вернуться к себе, сосредоточившись (как говорил великий дипломат и друг Пушкина канцлер Горчаков в середине XIX века, после поражения в Крымской войне), к своим собственным цивилизационным доминантам, к своему историческому опыту, к своим национальным корням, к «умному деланию».

Но всё это видится и анализируется теперь, в первом десятилетии XXI века. А тогда, сорок пять лет назад, перед глазами подростка, которого отец впервые взял с собой на буровую, стояла совершенно иная, впечатляющая картина — русских богатырей. Продолжим его рассказ:

«…Образ отца и сегодня в моей памяти как живой. Я закрываю глаза — и вижу его. Вижу каждую черточку лица, улыбку, слышу интонацию голоса. Наверное, это звучит странно и не очень хорошо, но я маму так не помню, хотя, конечно, тоже очень люблю ее. А что помню сердцем — то это прежде всего доброту отца. Причем таким он был не только со мной, с мамой, с нашими близкими. Дом наш с того момента, как я его помню, и до конца дней жизни мамы был, что называется, проходной, всегда было много самых разных людей, но отношение отца к ним я хорошо помню. Я впитывал это как губка — доброжелательное, внимательное отношение к каждому, вне зависимости от того, кто был нашим гостем: высокий начальник, академик или, скажем, уборщица, что приходила просить квартиру. Я помню этот разговор, к нам с этими «важными вопросами» люди часто заходили домой — знали, что Виктор Иванович двери ни перед кем не захлопнет.

Конечно, доброта, отзывчивость, доброжелательность у него сочетались с достаточно жесткой требовательностью, и все же главная, определяющая черта его характера для меня — это доброта. От него буквально исходила душевность, и лучше всего это чувствуют дети. Окриком, грубым словом или, не приведи чего, подзатыльником — он никогда не наказывал. Конечно, и я, как все мальчишки, особенно в переломном возрасте, совершал, как говорят юристы, деяния, которые не могли остаться без наказания. И отец меня, понятно, воспитывал, но ни разу это не было грубым нажимом, оскорблением или чем-то подобным. Он предпочитал другие формы воздействия. Объяснял, доказывал, и это всегда действовало.

Наверное, потому, что я очень любил и уважал отца, не хотел его огорчать, да и то, что он требовал от меня, этого он требовал и от себя, я это видел, пример всегда был перед глазами… Слово отца всегда было для меня законом, не помню, чтоб он хоть раз шлепнул меня или сорвался на крик. Да и вообще отец дома, как и на работе, голос не повышал, хотя я несколько раз был невольным свидетелем его жесткого, нелицеприятного разговора по телефону. Однажды он говорил со своим заместителем, Матвеем Марковичем Кролом, которого все считали любимцем отца. Речь, кажется, шла о том, что тот сорвал какое-то серьезное задание. Помню, у меня даже мурашки по телу побежали. «Ничего себе! — подумалось тогда. — Как он, оказывается, умеет разговаривать». Хотя я прекрасно знал, что с тем же «Матвеем», как его называл отец, через неделю он снова будет общаться, как ни в чем не бывало. А со мной, даже совсем маленьким, отец всегда разговаривал весьма серьезно и уважительно.

Когда я учился в институте и, как у всех молодых людей в этом возрасте, у меня случались разные перекосы в поведении, — даже и тогда отец беседовал со мной не менторски, а очень корректно и уважительно, я бы даже сказал, «конструктивно»: что надо сделать, как изменить ситуацию, как жить дальше».