Читаем Виктор Авилов полностью

Виктор ответил, засмеявшись, вероятно, от смущения: «Ну, знаете… Я этим очень интересовался, пытался практиковать, мне было интересно — есть ли это вообще или это сказки. И я понял, что да, это есть, да, это существует. Потому что у меня все это получалось. Я даже диагностировать не могу, но нескольких человек вылечил. Одну девушку за два дня избавил от наследственной экземы. Я не собирался это афишировать, заниматься широкой практикой. Я этим же самым занимаюсь на сцене — совершенно сознательно работаю с биоэнергетикой.

— Вы чувствуете, что на ваших спектаклях происходит равноценный обмен? То, что вы отдаете залу, вы получаете от зала взамен?

— Да! Бывают такие счастливые минуты! К сожалению, они не так часты, как хотелось бы».

О глазах Воланда, забыть которые невозможно, точно сказала Наталья Шведова: «Перегоревшие в адском огне». Они действительно были мертвыми и одновременно, на удивление, проницательными, мудрыми. В них словно отражалась Вечность — с ее покоем, безразличием к нашим мелким радостям и горестям, с ее знанием всего, что было, есть и будет на этой земле, под этой луной.

И — что самое странное! — эти глаза были отчетливо видны не только в небольшом зале Театра на Юго-Западе, где артисты находятся от зрителей почти на расстоянии вытянутой руки, но и в тех больших залах — на гастролях по городам России, в США, Японии, — где шел спектакль. Они завораживали, они притягивали к себе, подобно магниту, и оторваться от них было просто невозможно. Казалось, что этот Воланд появился перед нами, чтобы открыть какую-то тайну — не сладости греха, не обаяния зла и не ужаса возмездия, а другую, более глубокую и важную.

А какими поразительными, мерцающими были эти глаза, когда в начале спектакля, во время встречи с Берлиозом на Патриарших прудах, Воланд чуть приближался к авансцене и говорил спокойно и негромко: «И доказательств никаких не требуется. Все просто: в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат», — казалось, перед нами ожила картина. Медленно появлялись откуда-то из глубины сцены две фигуры в белом: Понтий Пилат (Валерий Афанасьев) и Афраний (Алексей Ванин), и начиналось завораживающее действо, одна из величайших библейских сцен романа Михаила Булгакова. Воланд отходил в глубину сцены и наблюдал за всем происходящим, словно дирижировал какой-то одному ему слышной музыкой. И, сколько бы раз ни смотрела я этот спектакль, никогда не удавалось уловить тот момент, когда Воланд со сцены исчезал. Навеянная им сцена шла же сама по себе, но присутствие его ощущалось почти физически, хотя Воланда на сцене уже не было…

Эта библейская сцена действительно воспринималась как сон, навеянный нам Воландом, как гипноз, под воздействием которого нам дано постигнуть историю человечества, пошедшую именно по такому пути, потому что было совершено предательство… Как развивалась бы эта история человечества, история христианства, если бы Понтий Пилат, прокуратор Иудеи, не захотел «умыть руки», а спас бы своего пленника? Эта мысль не давала покоя на всем протяжении спектакля и еще долго после его окончания, потому что она по-настоящему мучила Валерия Беляковича, создавшего спектакль, и Виктора Авилова, сыгравшего Воланда…

На один из спектаклей Виктор привел армейского священника, отца Киприана, человека сурового и отнюдь не склонного к умилению, — отец Киприан прошел Афганистан и Чечню, был награжден орденом Андрея Первозванного, он не понаслышке знал, что такое понятия «света» и «тьмы». Нам, к сожалению, неизвестно, говорил ли с ним Виктор Авилов в период репетиций, советовался ли о том, каким должен быть его Воланд. Но, посмотрев «Мастера и Маргариту», отец Киприан сказал: «Я не увидел сатанизма в вашем спектакле. Вот как нужно проповедовать веру. Я буду советовать всем идти смотреть этот спектакль».

Действительно, несмотря на чеканную строгость библейских сцен и «отвязное» хулиганство свиты Воланда, на необходимость почти мгновенных переключений внутреннего настроя с одного эпизода на другой, сменявшихся, словно в калейдоскопе, в спектакле царила единая, целостная атмосфера — та мощная световая струя, что возникала не только в лирических сценах Мастера (Павел Куликов) и Маргариты (Ирина Подкопаева), но пронизывала собою и библейский пласт, и философские рассуждения Воланда, и метания Ивана Бездомного (Александр Наумов).

«Что для меня самое главное в Воланде? — рассуждал Виктор Авилов. — Если отвечать его же словами: „Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо“. Такой вот воландовский парадокс. Причем заметьте, на протяжении романа он не совершает ни одного конкретно злого поступка, присущего всяким персонажам фильмов ужасов, предстающих на экране со слюнявыми ртами, рогами и клыками… Он просто предвидит будущее, то, что у человека на роду написано».