Читаем Виктор Авилов полностью

Откуда рождается такое убеждение? Почему мы ему верим? Потому, что с первого взгляда на него, с первых произносимых им слов мы понимаем: он не принадлежит этому миру зла, обмана, коварства, предательства, он ему не только чужой, он ему — враг.

Бледное лицо, глаза немного навыкате, он не из тех гладеньких молодых людей, которых выпестовали в холе, а жизнь ввергла в омут преступлений. За этим человеком стоит такое знание жизни, которое предшествует тяжким опытам и испытаниям. Их могло и не быть, но боль мира он все равно нес бы в себе.

Виктор Авилов. Мы с вами не слышали никогда такого имени. Мы знаем: Кин, Мочалов, Моисси, Качалов, Михаил Чехов, Оливье. Авилова не слышали. Кто он, откуда?.. Из школы жизни он… Из природы. Вот откуда пришел этот Гамлет, такой естественный, живой. В нем не чувствуется актер. Перед нами человек, настоящий, у которого болит душа, сжимается сердце. Мы не сомневаемся в том, что у него в самом деле убили отца, и что он любил его, и что он страдает…

Вы забываете, что находитесь в театре. Перед вами страдающий человек. Не из тех, что любуются своим страданием и взывают к нашему сочувствию. Он ни к кому не взывает. Не нуждается в сочувствии. Он перед нами, но он нас не видит. Он весь в себе, в том страдании, которое его гложет…

…Таким был герой Шекспира — трагически одинокий человек в мире зла, мучительно думающий о том, как его преодолеть, полный желания бороться, но не знающий действенных средств искоренения зла. Могучий ум, сильный человек оказывается бессильным, погибает, но до конца непримирим и завещает грядущим поколениям свою непримиримость к злу. Все это мы видим в авиловском Гамлете, этим он нам дорог, таким остается в нашей памяти этот искатель истины и справедливости».

Невозможно было оборвать цитату — сегодня так уже никто не пишет ни по складу прекрасного русского языка, ни по силе вовлеченности, включенности в спектакль, ни по откровенности, с какой высказывается радость от победы маленького, еще мало кому из критической братии известного театра. А что за упоительный список имен выстроил Аникст — не сравнивая откровенно, не льстя артисту, но вводя его в определенный театральный контекст: Кин, Мочалов, Моисси, Качалов, Михаил Чехов, Оливье. Величайшие трагики мировых подмостков, легендарные, выдающиеся мастера. И рядом с ними — Виктор Авилов, вчерашний водитель МАЗа, пришедший в театр «за компанию»!.. Это поистине дорогого стоило. И — стоило того.

Измученный, постоянно настороженный Гамлет Виктора Авилова не был аналитиком — он как будто прислушивался к своей интуиции, отдав себя на ее волю. Кто-то из критиков заметил, что этот Гамлет не пытается восстановить разорванную связь времен — он жаждет истребить ненавистное ему королевство Клавдия и последовательно разрушает его в меру своих сил. Это подмечено очень точно — в начале 1980-х и речи не могло идти о соединении разорванной связи времен, слишком уж непоправимо все разорвалось. И российская (точнее сказать — советская) интеллигенция занималась тем, что расшатывала изнутри ненавистное ей королевство, пытаясь то открыто, то скрыто протестовать против тоталитаризма и разрушения человека. Именно к этому и стянуты, словно в крепкий узел, все силы. И потому Гамлет не может отдаться полностью, безраздельно ни любви к Офелии, ни дружбе с Лаэртом, ни даже наставлениям Призрака беречь мать — Гамлет жесток и жесток с Гертрудой, он не хочет щадить ту, в ком подозревает пособницу убийства…

Виктор Авилов сыграл своего Гамлета так, что для нас, зрителей, словно была видна та кровоточащая трещина, которая проходила через его сердце. Здесь уж действительно было не до анализа — сохранить бы рассудок, когда на тебя обрушивается такое страшное знание. Наталья Шведова писала: «Этот Гамлет излучает невероятную внутреннюю силу. Духовная сила завораживает и притягивает гораздо больше, чем гордые черты лица и вызывающе красивый костюм. Слабые и подлые люди заставляют страдать и приводят к гибели сильную, чистую, прекрасную натуру… Страдания Гамлета — осмысленное, добровольно принятое им тяжкое бремя, искупление не только своих грехов. Его слезы, душевная и физическая боль не могут порождать „дешевой“ жалости, снисходительного умиления. Должно возникать сострадание — попадание в ту же волну, чтобы в душе зрителя долго потом звучала „гамлетовская мелодия“ — и реальная нежная музыка, и то, что сыграно им самим на струнах души. Мелодия без фальши, возвышенная и чистая. Излучение авиловского Гамлета, его светлые импульсы заряжали зрителя — не только биологически…»