Читаем Вихрь колдовства полностью

Можно было бы выстрелить лучше. Намного лучше. Можно было бы десять раз подряд попасть в яблочко, но требовалось промазать, а потом еще и еще. Скажу откровенно: это уязвило мою гордость. Пришлось вежливо улыбаться, делать вид, что мне стыдно за свою неуклюжесть, а потом смотреть, как конюх Дагган Трент, сочувственно охая, собирает стрелы… Он тоже натянул лук, надеясь произвести впечатление на Элору. Но не особо преуспел в сравнении с моей намеренно провальной попыткой, и мне едва удалось отвернуться, чтобы скрыть усмешку.

Так что теперь, увидев всадника в ночной мгле, в маске и с револьвером, никто не заподозрит, что это я. А мне того и надо.

По безлюдной дороге я огибаю Стылый холм и принимаюсь кружить по тропам возле Дрожь-озера. Над озером мягко светит луна, высунувшись из-за узкой ленты облаков. Вода этой ночью тиха и неподвижна – ветерок не касается ее поверхности, и она гладкая, как зеркало. С другого берега за мной наблюдает Поместье Эхо: его освещенные окна – словно желтые глаза зверя, вышедшего на охоту.

Я на минуту останавливаюсь. Меня одолевают сомнения. Совершив задуманное, я навсегда изменюсь. Конечно, если меня не поймают, можно будет при желании ограничиться одним разом – но тайна, мрачная тайна никуда не денется. Если я доведу дело до конца – это будет преступлением. А если попадусь – могу расстаться с жизнью.

И все же начало положено. Знаю: пойду на попятный – пожалею. Буду считать, что подвожу отца. Останусь в нищете. А главное, не испытаю азарта.

И потому я еду дальше. Мимо заснеженных вершин, возвышающихся в отдалении, к Косогору Мертвеца. Бесс бежит рысью, то и дело прядая ушами, хотя единственные звуки в ночи – цоканье ее подков и мой тихий шепот.

Впереди изгиб дороги, крутой и резкий. Я уже знаю, где именно спрячусь. Мы с Бесс направляемся в узкий зазор между деревьями. До обочины оттуда рукой подать. Я разворачиваю лошадь и жду. Из укрытия отлично просматривается дорога, и хватит короткого «Но!», чтобы Бесс туда вернулась.

Я выжидаю в темноте. Вокруг тишина, ни ветерка. Бесс время от времени нетерпеливо фыркает, как будто хочет сказать: «Чего мы ждем?» Но я почесываю ей уши, и она успокаивается.

Вскоре раздается грохот экипажа и стук копыт. Сердце начинает биться в унисон с этим стуком и даже заглушает его, когда он становится ближе и громче. Сквозь нависшие ветви я вижу экипаж, в который запряжен белый конь. И снова чувствую укол сомнения: «Еще можно отступить. Экипаж поедет дальше, а я вернусь в Поместье. И все останется по-прежнему…»

Но я не хочу, чтобы все оставалось по-прежнему, пусть мне и страшно. И поэтому, не давая себе времени на раздумья, я пришпориваю Бесс. Она вылетает на дорогу – белый конь, заслышав ее топот, в смятении встает на дыбы. Слышу удивленный крик кучера: тот пытается совладать с конем. Я неподвижно стою поперек дороги.

– Дурень! – вопит кучер, еще не понимая, что сейчас случится. – Мы же могли опрокинуться!

Голос у него тонкий и испуганный. Да он же совсем юный, ненамного старше меня! Лет двадцать, наверное.

Я срываю с пояса револьвер и направляю на него. Серебристое дуло сверкает в лунном свете, словно лезвие ножа. Кучер охает, а потом повисает мертвая тишина. Значит, можно было не усердствовать: низкий угрожающий рык, многократно отработанный, тут не пригодится. Даже голос не требуется повышать.

– Кошелек или жизнь, – хриплю я.

Кучер слегка взвизгивает, но не шевелится.

«Хорошо. Это будет несложно».

– Стоять, – командую я, стараясь говорить как можно грубее. – Вы окружены. За деревьями ждут шестеро, и у каждого вы на прицеле. Обещаю, одно движение – и вам конец.

Парень медленно поднимает руки, все еще сжимая поводья. Я направляю Бесс к двери экипажа. Если бы кучер знал, что может прямо сейчас уехать прочь! Но страх перед моей воображаемой шайкой удерживает его на месте, как прищепка удерживает белье на веревке. Я испытываю прилив самодовольства: выдуманные сообщники не хуже настоящих, а еще никогда не предадут.

Дверь экипажа аж сверкает: полированное дерево, серебряные ручки… Окошко изнутри завешено темной шторкой, которая скрывает пассажиров от глаз. Я поднимаю руку в перчатке, чтобы постучать по стеклу, и тут шторку резко отдергивают и опускают окно.

– Извольте объяснить, почему… – изнутри раздается пронзительный голос, а потом внезапно умолкает.

Передо мной появляется потрясенное женское лицо. Упершись в меня взглядом, пассажирка ахает. Лицо у нее белое от пудры, а на губах презрительная усмешка – от таких быстро устаешь, хотя я всего несколько лет в слугах. Дама блистает роскошью: в ушах бриллиантовые серьги, на шее – рубин, на каждом пальце по кольцу. Наверное, одно ее платье обошлось дороже, чем жалованье десяти горничных за год. Моя решимость укрепляется.