Читаем Видео Иисус полностью

– Si, signore, наисолиднейшая фирма. Наличный оборот, о каком никто другой и мечтать не может. Не говоря о том, что почти все якобы новые методы управления уже сотни лет как опробованы и введены в организациях католической церкви. Сотрудники высоко мотивированы, и если не материальной заинтересованностью, то строгими предписаниями, которые не могут быть не исполнены. А столь распространённый отказ от семейной жизни позволяет им, кроме того, полностью концентрироваться на работе и достигать очень высокой производительности.

Миллионер на другом конце закодированной телефонной линии молчал. Может быть, обдумывал услышанное и сейчас поблагодарит адвоката за проделанную работу, объявит дело законченным, и тогда он, Энрико Бассо, пошатываясь отправится в спальню, закроет окна, задёрнет шторы и остаток выходных будет спать, спать, спать.

Но Джон Каун сказал:

– Организуйте мне встречу с этим Казначей-кадиналом.

– О, – растерялся Бассо. – С Camerlengo, сейчас – это будет нелегко устроить…

– Сегодня вечером.

– Сегодня вечером? Signore Kaun, per favore – ведь суббота же!..

– Тем лучше: в выходные он посвободнее.

* * *

Джордж Мартинес обхватил руль, но никак не мог решиться закрыть дверцу и завести мотор.

– Боб, из этого ничего не выйдет. Ну как это можно сделать? Нельзя томографировать Храмовую гору. Для этого требуется плотное, замкнутое поле с, по возможности, гомогенной поверхностью и, по возможности, гомогенной структурой. В идеальном варианте – холм, на который ставишь ударник и равномерно распределяешь сенсоры. А как всё это можно устроить на Святой горе?

Машина была европейская – незнакомой ему марки, но очень удобная и с кондиционером, который пока, естественно, не работал. К неудовольствию Боба Ричардса, который сидел рядом и торопил Джорджа.

– Джордж, ты большой специалист, что касается Сотома, тут вопроса нет. И я даже думаю, что ты прав и действительно ничего не выйдет. Но мистер Каун не хочет это слышать, ты понимаешь? Он не хочет, чтобы мы поехали в город, посмотрели на гору, вернулись к нему и сказали: «Ничего не получится». Он хочет, чтобы мы вернулись назад и сказали: «Это будет трудно, и мы не знаем, удастся ли, но у нас есть кое-какие соображения, и мы попытаемся». И поэтому мы сделаем всё именно так.

– Но ничего не получится. Это я уже сейчас могу тебе сказать.

– Джордж, ты вообще меня слышишь? Говорю же тебе, как мы поступим. Сейчас поедем в Иерусалим. Ты меня там где-нибудь высадишь, где я смогу позвонить. Я хочу сказать своим, что мы ещё задержимся. А ты осмотришь Храмовую гору и подумаешь, что можно сделать.

– Но как можно что-нибудь сделать? Ты думаешь, мы сможем бомбить святую землю нашим свинцовым ядром? А там – всё святая земля!

– Я понимаю. Но что-нибудь надо придумать. По мне так давай поставим ударник хоть в палатке рядом с горой и померяем вторичные волны.

Джордж посмотрел на него, как на сумасшедшего. Похоже, здесь все посходили с ума.

– И что нам это даст?

– Ох, Джордж… – Боб вздохнул. – Смотри: мистер Каун платит за наш Сотом-2 с обслуживающим персоналом сто тысяч долларов в день. В этом году заказов было не густо, ты это наверняка заметил. Но если завтра вечером мы будем ещё здесь, то мы сможем отремонтировать крышу спортзала. А если нам удастся провозиться здесь целую неделю, то мы, кроме того, обеспечим стипендионную программу, закупим для университета новые кофейные автоматы, а библиотека сможет снова подписаться на журналы, которые из-за безденежья уже несколько месяцев не получает. Вот так всё просто.

Джордж подумал о гипотетическом железном ящике и о том, что, по мнению Джона Кауна, находится в нём. И о том, что он собирается из этого сделать. Деньги. Всё вертится только вокруг денег.

Внезапно он понял, что надо делать.

– Окей, – сказал он, закрыл дверцу и завёл мотор. – Всё ясно.

* * *

Питер Эйзенхардт лишь вполуха следил за беседой, которую вели между собой остальные, пока Каун снаружи разговаривал по телефону. Он был встревожен. Ему не давала покоя какая-то мысль, которая подходила вплотную к границе его сознания – настолько, что он почти слышал её язвительный смешок, – но в руки ему не давалась. То была какая-то мысль-заноза, которая промелькнула в полусне и исчезла до того, как он успел её осознать. Чувство беспокойства – вот всё, что от неё осталось.

Или он был обеспокоен просто потому, что его не оставляло ощущение собственной неуместности: сидит здесь, влетает заказчику в копеечку, а пользы не приносит. Он чувствовал себя в кругу остальных аутсайдером. Он не был академиком. Он ничего не понимал в истории или археологии. Он был всего лишь выдумщик.

Дверь открылась, и Джон Каун вернулся. Казалось, мысленно он был где-то далеко, пока отключал мобильный телефон и засовывал его в карман, но уже в следующее мгновение он снова был целиком здесь, посмотрел по кругу на выжидающих людей и спросил:

– Что ещё мы должны обсудить, господа?

Бар-Лев, заместитель профессора Уилфорда-Смита, поднял руку. Оба всё это время что-то обсуждали, но Эйзенхардт не разобрал из их перешёптывания ни слова.