Читаем Вячеслав Иванов полностью

Сохранились протоколы нескольких заседаний «Академии стиха», на которых лекции Вячеслава Иванова по стихосложению конспективно записывала Мария Михайловна Замятнина, старый верный друг семьи, не оставлявшая ее своей заботой и после смерти Лидии Дмитриевны. По этим записям видно, что нередко лекции носили характер свободной беседы. Среди слушателей Вячеслава Иванова были Н. С. Гумилев, А. Н. Толстой, А. М. Ремизов с женой, сестры А. К. и Е. К. Герцык, немецкий поэт И. Гюнтер, в те годы постоянный участник литературной жизни Петербурга, впоследствии немало сделавший для популяризации русской поэзии Серебряного века в Германии как переводчик, Е. И. Дмитриева, в скором времени – Черубина де Габриак, участница знаменитой мистификации, придуманной М. А. Волошиным, в которую будет вовлечена вся редакция «Аполлона», П. П. Потемкин, позже известный «сатириконец», и другие литераторы. Вот некоторые фрагменты этих протоколов:

Народные песни. Анапесты могут случайно совпасть с амфибрахиями… , … Амфибрахий баллад… вышел из народного склада – вследствие родственности с песней…

Разговор переходит на рифму. Описывается одна из самых ранних средневековых рифмовок – испанский ассонанс через строку…

. Дополняет.

Богатые возникают в новую пору… Наша поэзия переняла это, и у Пушкина мы встречаем…

. У нас народная поэзия начинается с ассонанса, а затем развивается рифмованный стих, и затем …

Относительно богатых рифм – и у нас встречаются раньше Пушкина, в XVIII в. У Державина…

Первый белый стих у Пушкина – но есть уже и у Жуковского, который мастер белого стиха…

. Из эволюции белого стиха у Пушкина мы многому выучиваемся. Белый стих приближается к разговорной речи… Все, что свидетельствует о принуждении, не принадлежит белому стиху… У Блока замечательные белые стихи. В белом стихе пять стоп. Строфичного белого стиха не должно быть…

Происхождение строфы – тесным образом связано с хором… значит поворот. Стих обращается к этой форме первоначально всегда для периодизации. Хор повторяет движение от определенной точки. Самые строфы… не непременно повторялись, но возвращались к определенной фигуре, как в пляске…

Впечатление строфичности дает усиление ритмической строгости. Теперь все предпочитают строфы и стремятся удалиться от разговорной речи»[179].

При всей порой неясности этих записей, – Замятнина вела их поспешно, «с голоса», и, в отличие от Вячеслава Иванова, не была знатоком античных размеров и истории европейского стихосложения, – и по ним можно представить себе тот дух глубины и безмерной культурной всеохватности, который царил на ивановских лекциях «Академии стиха». Через призму открытий поэзии Нового времени по-другому, намного богаче, виделось и русское классическое наследие. Так, отвечая на вопрос о символизме у Пушкина и Тютчева, Вячеслав Иванов говорил: «Пушкин не символист, а Тютчев символист. Пушкин не символист, а даже мифотворец – например, поэма о Медном Всаднике, – следовательно, он символист. Но Пушкин мифотворец не потому, что он написал “Русалку”. В “Русалке” он дал только переложение мифа, а в “Медном Всаднике” он сам творит миф. Символ имеет живую реальную жизнь… Из символа рождается миф»[180]. Далее, развивая эту мысль, Вячеслав Иванов говорил о жизни мифа в поэзии своих современников: «Мы келейники имеем миф свой – Блок имеет свой миф, т. е. свою древнюю правду, которой он живет и движим, именно, вековечное… женское божество, которое воспринимает в разные его периоды жизни – например, в виде Прекрасной Дамы, близкой к Богородице, затем идут блуждания…