Читаем Вячеслав Иванов полностью

Вяч. Иванов посвятил свое выступление жизни Пушкина в 1824 году. Особенно он остановился на анализе поэмы «Цыганы», которой исполнялось сто лет. О ней Вяч. Иванов размышлял еще в статье «О “Цыганах” Пушкина», написанной в 1908 году для второго тома пушкинского собрания сочинений, подготовленного С. А. Венгеровым, и вошедшей в сборник «По Звездам». Многие из положений этой статьи он включил в свою речь. Главным мотивом в ней стало обретение Россией ее религиозного призвания. Можно предположить, что в те дни Вяч. Иванов вспоминал, как сорок четыре года назад вместе с одноклассниками-гимназистами присутствовал на торжественном открытии опекушинского памятника Пушкину и как потрясла его речь Достоевского. Но теперь он спорил со своим любимым писателем: «Недостаток толкования Достоевского, по нашему мнению, в том, что он выдвигает, несоответственно с намерениями Пушкина, на первый план национально-общественный вопрос и чрез него ищет подхода к религиозному содержанию поэмы, тогда как Пушкин прямо противопоставляет богоборству абсолютно самоутверждающейся личности идею религиозную – идею связи и правды вселенской – и в этой одной видит основу истинной и цельной свободы… Что же можно противопоставить этому демоническому самоопределению гордого человека, если не антитезу религиозную?»[399]

В повороте от самоутверждения к обретению Бога в своем сердце Вяч. Иванов видел подлинное, полное раскрытие человеческого «я» и настоящей, глубинной свободы. Это был и путь Пушкина – от «Цыган», где он начинал спор с Байроном, продолженный в «Евгении Онегине» и «Полтаве», до стихов последних лет жизни, таких как «Отцы пустынники и жены непорочны», «Мирская власть» и особенно «Странник», где внешнему побегу Алеко от людей противостоит побег внутрь себя, в ту глубину, на которой человек встречается с Высшей Правдой: «Только луч религиозной идеи обличает в Алеко “беглеца”, “раба, замыслившего побег” – не от людей, а от себя самого, так как правды ищет он не в себе, а вне себя, и не знает, что “не в вещах эта правда и не за морем где-нибудь, а прежде всего в собственном труде над собою”. Тот, кто “для себя лишь хочет воли”, – только мятежный раб, или вольноотпущенник… Под… освобождением мы разумеем такое очищение и высветление индивидуального сознания, при котором человеческое я отметает из своего самоопределения все эгоистически-случайное и внешне обусловленное и многообразными путями “умного делания” достигает чувствования своей глубочайшей сверхличной воли, своего другого, сокровенного, истинного я»[400].

Как и во время диспута шестилетней давности в Политехническом музее, речь Вяч. Иванова в Большом театре утверждала все то, что ниспровергал в своем, атеистическом по духу, выступлении Луначарский. Но публика бурно аплодировала и наркому просвещения, и поэту.

Через несколько дней Вяч. Иванов вместе с Мануйловым побывал в гостях у профессора П. Н. Сакулина. Это было связано с желанием учителя помочь ученику перейти из бакинского в Московский университет. После обеда Сакулин пригласил Вяч. Иванова и Мануйлова на заседание Общества любителей российской словесности. Уже более ста лет оно собиралось в здании Московского университета на Моховой. Стены эти помнили и чтение Жуковским своей стихотворной повести «Красный карбункул», и как принимали в общество пятнадцатилетнего Федора Тютчева, и спор между Пушкиным и Каченовским о подлинности «Слова о полку Игореве». В тот день члены Общества решили устроить чествование Вяч. Иванова. О неожиданной встрече, которая произошла на заседании, вспоминал В. А. Мануйлов: «Мы отправились в старое здание Московского университета, где собралась полная аудитория. Студенты встали и аплодисментами приветствовали Вячеслава Иванова. Когда П. Н. Сакулин открыл заседание, один из студентов, участников общества, начал очень витиевато произносить для всех присутствующих мучительную речь. Это было приветствие Вячеславу Иванову, очень высокопарное приветствие: “…Вы, бард нашей поэзии, спасибо, что вы посетили нас. Для нас это событие, потому что мы все сыны муз…” и все в таком духе. В тот момент, когда речь была, видимо, только на середине, с шумом открылась дверь и вошел Маяковский с палкой в руке. За ним – Н. Асеев, а потом еще поэт Наседкин. Маяковский еще в дверях громко прервал говорившего студента: “Как вам не стыдно, молодой человек? К вам приехал большой поэт, а вы говорите такие смердящие слова?! Прекратите словоблудие! Ни Вячеславу Иванову, ни нам эта патока не нужна. Лучше поговорим о деле, почитаем хорошие стихи. Вячеславу Ивановичу будет интересно, если я почитаю мои стихи. Он послушает, и вы послушаете не поэзию вчерашнего дня, а поэзию сегодняшнюю. Вячеслав Иванов умеет ценить настоящую поэзию. Мне давно хотелось почитать ему”.