В другого продотрядовца Цветаева, кажется, влюбилась. Читала ему свои стихи (и переписала на память), подарила книжку о Москве и серебряный перстень с двуглавым орлом. Описание нежное-нежное, почти восторженное: «Стенька Разин. Два Георгия. Лицо круглое, лукавое, веснушчатое: Есенин, но без мелкости. Только что, вместе с другими молодцами (где Стенька, там у нее «молодцы», а евреев зовет «опричниками». – С.Б.), вернулся с реквизиции. <…> Разин! – Не я сказала: сердце вызвонило!»[1497]

Интерес Марины Ивановны к этому «Стеньке» (его подлинного имени мы не знаем, да это и неважно) совершенно определенный, и здесь дело уже не в национальности. Но для нас важнее другое. Евреев как мужчин она даже не воспринимает. Нет ни одной черты, ни намека на внешность. Правда, она называет их фамилии, может быть, подлинные, а может, навеянные ей священной историей (Левит) или текущей политикой (Каплан). Пишет она о евреях с иронией, пожалуй, даже не без сарказма: «Еврей со слитком золота на шее»; Рузман – «…еврей-семьянин (“Если Бог есть, он мне не мешает, если нет – тоже не мешает”)»; Левит… Этому характеристики вообще не досталось, зато в разговоре он показан человеком явно мерзким: «Ваши колокола мы перельем на памятники», «Вы изволили выразиться про идейную жертву – жид?!»

Но самой колоритной персоной показана еврейка, «жена опричника со слитком»:

«– Это у вас платиновые кольца?

– Нет, серебряные.

– Так зачем же вы носите?

– Люблю.

– А золотых у вас нет?

– Нет, есть, но я вообще не люблю золота: грубо, явно…

– Ах, что вы говорите! Золото – это ведь самый благородный металл. Всякая война, мне Иося говорил, ведется из-за золота».

Сколько словесного яда!

На прощание Цветаева устроила этой корыстной, но наивной местечковой еврейке целый спектакль. Назвала свое «настоящее» имя:

«– Циперович, Мальвина Ивановна.

(Из всей троичности уцелел один Иван, но Иван не выдаст!)

– Представьте себе, никак не могла ожидать. Очень, очень приятно.

– Это моего гражданского мужа фамилия, он актер во всех московских театрах.

– Ах, и в опере?

– Да, еще бы: бас. Первый после Шаляпина. – (Подумав.) – …Но он и тенором может.

– Ах, скажите! Так что, если мы с Иосей в Москву приедем…

– Ах, пожалуйста, во все театры! В неограниченном количестве! Он и в Кремле поет.

– В Крем…?!

– Да, да, на всех кремлевских раутах. <…>

– …И скажите, много ваш супруг зарабатывает?

Я: Деньгами – нет, товаром – да. В Кремле ведь склады. В Успенском соборе – шелка́, в Архангельском (вдохновляясь) – меха и бриллианты…»[1498]

Мальвина, она же Марина Ивановна, дала «жене опричника» такой адрес: Москва, Лобное место <…>, Брутова улица, переулок Троцкого.

«– Ах, уже и такой есть?

Я: Новый, только что пробит»[1499].

«Жену опричника» не жалко, жалко крестьян, которых грабила эта еврейско-русская компания. И все-таки замечу: отношение к русским (своим) даже у Цветаевой совсем не такое, как к чужакам-евреям[1500].

Немудрено, что антисемитизм на Украине и юге России был явлением повсеместным, и с каждым месяцем положение становилось все хуже, все безысходнее. «Не только простонародье, но и интеллигенция были страшно настроены против евреев»[1501], – вспоминал генерал Шкуро. Осенью 1919-го В.И.Вернадский вдоволь наслушался разговоров о евреях: «Ехали (в поезде. – С.Б.) бабы, бывшие в местах убийства, в чрезвычайках Киева. В Харькове, говорят, все это было в гораздо меньшей степени. Антисемитизм чрезвычаен. “Жид” – слово, принятое в обществе, где я еду»[1502].

«Да здравствует советская незалежная Украина!»

Украинский крестьянин в 1919 году по-прежнему был храбрым и умелым бойцом, а его командиры – Махно, Каретник, Белаш, Григорьев, Зеленый, Тютюнник – отлично умели использовать его лучшие боевые качества. Гуляй-Поле, Верблюжка или Александрия дали Махно и Григорьеву больше надежных солдат, чем дал Скоропадскому огромный Киев. Волости и большие села нередко сами выставляли «целые полки с пулеметами и даже с артиллерией»[1503].

Исаак Бабель попал на Украину уже в 1920 году, но успел застать и оценить военный потенциал украинского села.

Из книги Исаака Бабеля «Конармия»: «Рубить эту армию трудно, выловить – немыслимо. Пулемет, закопанный под скирдой, тачанка, отведенная в крестьянскую клуню, – они перестают быть боевыми единицами. Эти схоронившиеся точки, предполагаемые, но не ощутимые слагаемые, дают в сумме строение недавнего украинского села – свирепого, мятежного и корыстолюбивого. Такую армию, с растыканной по углам амуницией, Махно в один час приводит в боевое состояние; еще меньше времени требуется, чтобы демобилизовать ее»[1504].