Большевики привезли с собой двух представителей харьковского правительства и пытались доказать, что именно они представляют Украину, а Центральная рада, мол, потеряла уже и Киев. Телеграмма Ленина была весомым аргументом, но известий собственно из Киева еще не было. Их ждали несколько часов. Наконец пришла радиограмма, но не от большевистского ревкома и не от Муравьева или Антонова-Овсеенко. На связь вышли украинский министр иностранных дел Александр Шульгин[852] и Всеволод Голубович, который к этому времени вернулся в Киев и возглавил новое украинское правительство. Сообщение получил Николай (Микола) Любинский, который первым делом вспомнил о болгарском дипломате, что обещал плюнуть в Троцкого: «Ему, очевидно, придется сегодня вечером сделать это»[853], – с веселым злорадством заметил Любинский.

Штурм

1

Пока дипломаты в Бресте спорили, а петлюровцы добивали большевиков на правом берегу Днепра, левый уже заняли войска Муравьева. Красногвардейцы и революционные солдаты были потрясены открывшейся перед ними величественной картиной. Даже сейчас, после недели кровопролитных боев и артобстрелов, город был прекрасен. Виднелись купола Михайловского Златоверхого собора, Андреевской церкви, Межигорского монастыря, Святой Софии, Киево-Печерской лавры. Многоэтажные здания представлялись сверкающими белыми дворцами. Даже москвичи и петроградцы смотрели с восхищением на панораму древнего Киева. Что говорить о тех, кто в жизни своей видел только бревенчатые избы да белёные хаты! Красногвардейцы и революционные солдаты «как завороженные, молча остановились, любуясь чудесной красотой города, к которому все так стремились, чтобы водрузить в нем знамя социальной революции»[854], – вспоминал Муравьев.

Со времен античных полководцы обращались с речью к своим воинам, вдохновляли их перед битвой. Решил вдохновить своих бойцов и Михаил Муравьев. Он выпустил приказ-воззвание: «Рабочие, солдаты, матросы! <…> Перед вами столица Украины, последний оплот контрреволюции, буржуазии, помещиков, дезертиров, генералов и офицеров, которые беспощадно истребляли восставших наших братьев рабочих. Вы должны взять этот город, водрузив красное революционное знамя социальной революции на этих чудных прекрасных берегах Днепра…»[855] Муравьев разъезжал на автомобиле от полка к полку, от одного отряда к другому и напоминал: «Будьте беспощадны, главное – будьте беспощадны, никому пощады не давайте!»[856]

Однако Юрий Коцюбинский утверждал, что Муравьев обращался к своим солдатам с куда более понятными и простыми словами: «В Киеве вы отдохнете, там вы снимете шкуру с буржуазии, там будет всего вдоволь»[857].

«Возьмем Киев, то все ваше <…> особняки, перины, все вы будете жить в барских комнатах <…> будете и отдыхать, и гулять»[858], – так слова Муравьева передает председатель комитета 1-й революционной армии Сергей Коптелов.

По приказу Муравьева красные батареи открыли огонь по Киеву. У Муравьева не было никаких разведданных о городе, не было аэропланов, которые тогда уже активно использовали для воздушной разведки. Поэтому огонь открыли просто по центральным кварталам – значит, по буржуям. Решили, что простой рабочий на Крещатике не живет, поэтому и обстреливали нещадно Крещатик, Александровскую и Владимирскую улицы. Канонада надолго запомнилась жителям Киева. Один из снарядов попал в 1-е хирургическое отделение киевского военного госпиталя и пробил водопроводную трубу. Вода затопила одну из палат[859].

Василию Шульгину показалось, что большевики «одиннадцать суток долбили Киев снарядами всех калибров»[860]. На самом деле Муравьев обстреливал Киев всего три дня, которые показались киевлянам вчетверо длиннее. Ведь обстрелу Муравьева предшествовало несколько дней перестрелки с «Арсеналом», не столь разрушительной, конечно, но тоже запомнившейся надолго. «Со времен Батыя и Менгли-Гирея не знал Киев такого ужаса»[861], – вспоминал Дмитрий Дорошенко. По словам Винниченко, улицы как градом были засыпаны шрапнелью[862].

Обстрел был исключительно мощный, интенсивный. Он начинался в семь утра и продолжался до часа ночи. В минуту выпускалось от 6 до 10 снарядов, то есть 360–600 снарядов в час, 6840–10 800 за день бомбардировки[863]. «Мне и на фронте во время больших сражений с немцами не приходилось быть под таким продолжительным и ураганным обстрелом, какой выдерживало население, киевляне»[864], – вспоминал генерал Мустафин.

«Киев пришлось обстреливать артиллерией, так как пехота не пошла бы в наступление из-за своей малочисленности. <…> Таким образом, Киев можно было взять только нахрапом, наудачу»[865], – оправдывал Муравьева народный секретарь советской Украины (УНР Советов) Георгий Лапчинский.