Читаем Весна полностью

Иногда, – говорит он, – мы не знаем, почему люди поступают так, а не иначе. Но, со своей стороны, мы лишь можем сделать все, что в наших силах, все от нас зависящее и попытаться сделать это как можно добродушнее.

Вряд ли у него была возможность сохранять добродушие, – говорит охранница. – Ведь нацисты явно собирались прострелить ему башку.

Нацисты?

А…

Ричард подыскивает слова.

Ужасное время, – говорит он. – Правда. Мне всегда как-то легче оттого, что это не выпало мне на долю. Теперь по телевизору вечно одни и те же ужасные кадры, те же лица, те же выродки, орущие, чтобы не покупали ничего у евреев, те же витрины с нарисованными лозунгами, те же запуганные, затравленные люди, бредущие к поездам или прочь от них по грязи, те же старые кадры с орущим Гитлером. Как будто эта страшная страница истории – такое развлечение. Весь этот яд. Вся эта злоба. Все эти зверства. Все эти утраты. Можно подумать, мы извлекаем урок. Но нет, вместо этого воспроизводим все на репите – пусть себе воспроизводится в углу комнаты, пока мы, как ни в чем не бывало, продолжаем заниматься своими делами. Страшные злодеяния воскрешаются без труда. Введите какие-нибудь слова, и они выскочат на любом экране. Это немного похоже на ту песню, что крутили минуту назад по радио. Та же мысль посещает меня в супермаркетах, где крутят, ну знаете, музыку столетней давности, будто это саундтрек сегодняшнего дня. Ну, это и правда саундтрек сегодняшнего дня. Будто… Будто стреножили лошадь. Чтобы труднее было двигаться дальше и что-то тянуло ее назад.

Охранница благодарит его.

Не за что, – говорит он.

Он подмигивает девочке, снявшей его с рельсов. В этой кабине грузовика столько народу, что девочка сильно прижата к двери и едва может вращать головой.

Тебе там нормально? – говорит он.

Все хорошо, – говорит она. – Я делаю все, что в моих силах, в соответствии со своим положением, и пытаюсь делать это как можно добродушнее.

Все смеются.

Всякий, кто едет в эту минуту им навстречу или мимо, наверное, видит картинку, которую Ричарду хотелось бы снять на камеру.

А ты прикольная, – говорит охранница.

Да, я прикольная, – говорит девочка.

Слегка того, – говорит охранница.

Затем в грузовике наступает тишина, если не считать песни «Последний отсчет»[43] по радио – Олда протягивает руку и выключает ее.

Так лучше? – говорит она Ричарду.

Простите, – говорит он. – Не собирался ныть.

Гляньте-ка, – говорит она. – Вы были правы. Теперь нас полностью растреножили.

Она давит ногой на педаль. Грузовик разгоняется.

А эти грузовики способны набирать приличную скорость.

Далеко еще? – снова спрашивает девочка.

Поле битвы? – говорит Олда. – Так вот же.

Мы едем на поле битвы? – говорит Ричард. – Той битвы?

Далеко? – спрашивает девочка.

Скажите ей, далеко еще? – говорит охранница.

Недалеко, – говорит Олда.

В минутах, часах, днях, неделях или месяцах? – говорит девочка.

По моим подсчетам… Сейчас глянем, – говорит Олда. – На расстоянии одной легенды и парочки старинных песен.

Песен? – говорит Бритт. – Она что, петь будет?

А вы знали, – говорит Олда, – что слово «слоган» на самом деле гэльского происхождения? Я вспомнила об этом, когда ваш мужчина упомянул лозунги. Оно происходит от выражения, означающего «боевой клич». Sluagh-ghairm. Слоган. Это все, что необходимо знать о сути любых слоганов: верните контроль, выйти значит выйти[44], не покупайте у евреев, вот что я люблю, просто сделай это или с каждого по нитке[45].

Он не мой мужчина, – говорит охранница.

Мне все равно, на каком языке проходит время, – говорит девочка. – Лишь бы оно проходило.

1 апреля 1976 года: день, переполненный всеми привычными возможностями, как и любой былой день; день очень тревожных новостных репортажей, день повествовательной стратегии и реальности, день слова симбиотический, что бы оно ни означало, прежде всего, день неожиданно большой удачи, к которой, как Ричард наконец понимает, он всегда с надеждой стремился, ведь это и есть любовь – полное надежд стремление, несмотря на все привычные очень тревожные препятствия.

Почему ты называешь меня Дубльтыком? – говорит он после этого, лежа в постели и положив голову ей на руку.

Что почему, любимый? – говорит Пэдди.

(Пэдди рядом с ним, как она выражается, витает в облаках.)

Это же в честь моей исключительной мужской силы? – говорит он.

Что-что? – говорит она. – Ох. Дубльтык. Ха.

Мне, конечно, хотелось бы так думать, – говорит он. – Но поскольку ты называешь меня так уже много лет, с тех пор как мы познакомились, я понимаю, что это никак не связано с моей исключительной мужской силой, которую ты испытала впервые только сегодня. Если только ты обо мне не фантазировала. А это означает, что сейчас ты (упаси господи), вполне возможно, слегка разочарована.

Она смеется.

Это никак не связано с твоим тычком, Дик, – говорит она.

Ну и ладно, – говорит он.

Как и любой человек, я люблю классный трах, а это был очень классный трах. Спасибо. Нет, твое двойное имя взято из старого рассказа Чарльза Диккенса.